– Ну да, – сказал Володя. – Это временно, попривыкнешь.

Я догнал его.

Володя сказал:

– Кроссы потом всякий раз такие пыльные. Эх, Арленчик, нет в мире ничего идеального.

Я с ним не согласился.

– Идеальные в мире – идеи.

– Ну да. Платон и все такое.

Я сказал:

– Вот ты же умный юноша.

– Еще какой.

– Тогда почему это от тебя так неожиданно, когда ты так говоришь?

– Про Платона-то? Ну не знаю, из-за того, что речь у меня расхлябанная. Так-то я самый-самый умный.

– У вас в семье все так себя любят.

– Без этого каши не сваришь.

И вот я его спросил, почему Боря такой жестокий. Володя прислонился к дереву, глубоко вздохнул и сказал:

– Ну вот такие вот нервы у него. Он в батю.

Вдруг Володя посмотрел на меня (взгляд у него был ясный, хотя обычно после физической нагрузки у людей он мутный) и сказал мне:

– Я иногда думаю: до чего он на батю нашего похож. Он батю так ненавидит, а как похож – движения эти, тон. Странная штука – семья, да?

Так-то Володя всегда себе на уме, а тут, как мне показалось, говорил он именно то, что его волнует.

Он хотел, чтобы его брат прожил какую-то другую жизнь. Его желание было для меня вполне ясным, хотя я не совсем понимал, как можно видеть Борю таким беззащитным, каким его видит Володя (а я почувствовал в тот момент, что Володя видит его именно так).