Надо же, как с материнством меняется тело. Голод во мне идет на убыль; я чувствую это, но всё равно хочу участвовать в донге и драться не иначе как в «красном» бою. Мысль о том, что у меня теперь дети и надобно угасить в себе этот пыл, оказывается настолько непрочной, что впору встревожиться. В общем, однажды ночью я выхожу на настил и одерживаю победу. Поединок «белый», но все равно выигрыш есть выигрыш, хотя пришлось изрядно попотеть: обмотанная кушаком, вдавливающим живот и бедра, я весь поединок не могла толком согнуться и домой шла на шарнирных ногах. Приматывать груди оказалось делом хлопотным, так как они у меня сейчас действительно выпирают, хоть выкидывай. Надо же! Такое уничижение во мне, видно, оттого, что все годы я воспринимала себя исключительно из соображений своей полезности. Даже сейчас, начиная усматривать всю ущербность такого видения, я всё равно ловлю себя на этом. Моя полезность. Я всё ищу для нее время, видя, как мои дети становятся старше, а те из них, что львы, уже выросли и заматерели. Но никто мне еще не сказал, сколько им отведено жить: столько же, сколько львам, что не так много, или как оборотням, что в целом приемлемо. Рядом нет никого, кто мог бы мне сказать; даже Кеме, ничего не знающий о своих сродниках и не желающий в это вникать. Своего друга Берему он шутливо называет «стариком», хотя тому сколько: десять? Двадцать с хвостиком? Хорошо, если последнее, потому что от мысли, что я могу пережить своих детей, хочется рвать и метать. Отбрасывая ее, я представляю, как их подхватывает мой спасительный ветер – не ветер – и картинка летающих львов будоражит меня смехом.

Черта, свойственная детям, конечно же, львам, да и вообще многим: никакого «завтра». Они не видят и не знают, что это, оно вообще их не касается. Когда я жила в термитнике, завтрашний день был всем, о чем мне грезилось. Уже одно то, что следующий день наступит, придавало мне веры, что завтра отчего-то будет лучше, чем сегодня, хотя непонятно, чем именно и что такое «лучше». Но эти дети… Всё, что у них на уме, это «где я сегодня поиграю, чему научусь, что сегодня будет вкусненького, из-за чего я буду плакать, что принесет мне сегодня отец; тетка меня отшлепала, я ее сейчас ненавижу; мама дала мне соты с медком, и я ее сегодня обожаю». Помнить вчерашний день у них нет причин, а завтра… Что такое «завтра», если его нельзя схватить, сжать или лизнуть? Сначала мне думается, что это просто такая страна детей, но ведь я тоже была ребенком, хотя и в термитнике. Видимо, у них просто нет причин разочаровываться в сегодняшнем дне – наверное, в этом суть. Понятно, что жизнь лишь сегодняшним днем заставляет их из раза в раз задавать одни и те же вопросы, снова и снова пытаться отлынивать от работы, играть в одни и те же игры, вновь и вновь расшибать в одном и том же месте коленки и отпираться одними и теми же враками; не важно, что они и в прошлый раз не уберегли их от трепки.