Но из этих костей ко мне не имеет отношения ни одна, потому что всё здесь случилось до того, как я оказалась здесь. Об этом наверняка осведомлен кто-нибудь, подглядывающий из окна поблизости. Пять захоронений; их наверняка видел сосед. Теперь мой страх пробуждает льва; в последний раз он оцарапывает мне бедро. Пожалуй, это единственное, о чем я предупреждаю всех детей, наказывая им никогда этого не делать. Но вот она я – здесь, и возвращаюсь за этим в дом, шепча себе: «Доверься богам».

Все еще спят. Боги милостивы: сегодня утром он не у Йетунде, а с Эхеде и Ндамби; все трое мирно спят на полу гостиной. Держась на разумном расстоянии, я посошком тычу ему в шею. Сначала Кеме просто переворачивается. Я тычу сильнее, за ухо, и он пробуждается, вдарив по посоху так сильно, что я чуть не спотыкаюсь. Я кидаюсь и закрываю ему рот, пока он не разбудил детей.

– Тсс! Идем, – командую я.

На дворе он оглядывает все пять свертков.

– Не знаю, есть ли еще другие, – говорю я.

Кеме обходит их по кругу, один раз наклонясь, чтобы ткнуть пальцем. Дотронувшись до кости, он спешно отдергивает руку.

– Клянусь богами, творить такое могла только злюка.

Он говорит об этом как о чем-то давно известном, но на меня взирает так, будто это что-то новое.

– Пожалуй, нам свезло.

– Свезло?

– Именно. Что никому на этой улице не приходило в голову искать у нас свою собаку, свинью, или что там еще за животина могла сюда забрести, прямо в руки этой мегере.

Я стараюсь на него сейчас не смотреть, но всё равно перехватываю взгляд.

– Кеме.

– Что?

– Ты видел последний сверток? Там грязь пощадила останки.

– О чем ты, женщина? Зачем было меня будить? Я видел такой приятный сон.

– На, посмотри.

– Соголон.

– Смотри, я сказала.

Нехотя подойдя к последнему свертку, он нагибается над останками. Они прибиты землей, но грязно-белый в пятнышко мех по-прежнему на месте. Как и часть хвоста с кисточкой.