Глубоко в зарослях, когда я только начала различать между собой растения, я нашла одно, которое решила заваривать вместо чая, а оно меня неожиданно усыпило. Поскольку этот сон исходил не от меня, то не было и сновидений. Я стала делать нечто противоположное своему дневному времяпрепровождению – наращивать свой сон. От забытья, длящегося считаные секунды, до половины дня, затем до двух дней, до четверти луны – и вот однажды я очнулась с грибами в волосах и с кустиком, проросшим у меня между пальцев. А еще с двумя обезьянками-колобусами – матерью и детенышем, – приютившимися у меня на животе. Сон продержал меня в своих объятиях полгода – я это поняла по тому, что пришло и ушло лето – и за это время их в моем доме поселилось целое племя. Мне было всё равно. Если я и так страдаю беспамятством, зачем мне вообще что-то запоминать? Когда я снова готовила свой сонный взвар, обезьянки следили за моими действиями грустно-тревожными глазами.

В следующий раз я просыпаюсь по прошествии целого года – это мне известно по тому, что вокруг снова лето, а растение, которое в последний раз представало кустиком, теперь уже деревце, корни которого давно пробили горшок. Мысль ошеломляет, хотя я внушаю себе, что это, должно быть, от слабости: шутка ли, не двигаться целый оборот вокруг солнца. Проходит еще два дня, прежде чем я более-менее выдерживаю тяжесть этого давления, терплю до тех пор, пока до меня не доходит, что веса-то нет вообще – он такой легкий, что улетучивается сам собой. Твое долгое отсутствие имеет значение только тогда, если кто-нибудь считает твои дни. Но даже обезьяны не поднимают тревогу, видя, что я просыпаюсь; они лишь наблюдают, что я собираюсь делать. Голод меня не беспокоил, как и жажда, но я надеялась на душевный покой, а вместо этого во мне поселился ужас, словно непрошеный гость, который не думает уходить. Просыпаться от годичного сна без сновидений равносильно тому, что пробуждаешься не от сна, а от смерти.

В доме по-прежнему темно, но темнота – это всё же не мрак. В комнате я насчитываю трех обезьян, все самцы. Как только они видят, что я встаю, один подлезает ко мне в каком-то танце, а между двумя другими вспыхивает драка. «За тебя, – произносит голос, звучащий как мой, – за тебя». Я едва успеваю об этом подумать, как внутрь врывается сильный ветер – не ветер – и выметает их наружу. Эти коломбусы продолжают наведываться еще несколько дней, принося еду, часть которой я даже могу съесть. «Но это безумие», – говорю я себе. Сон смерти не побратим, и никакая смерть от того забвения не исходила, хотя я всё еще ее ждала. Я была одной из тех женщин, которых называют одержимыми, но одержимость где-то позади, в прошлом. «Вспомни ядовитую лягушку», – говорит мне голос. Никто не движется взад и вперед одновременно. А мысль о трех обезьянках, клянчащих и дерущихся за то, чтоб меня отыметь, вызывает у меня смех.