Марабанга и «Стояк» повествуют о Юге больше, чем мог бы рассказать любой книгочей. Все города Юга так похожи друг на друга, что их можно перепутать один с другим, хотя люди, конечно, так не думают. Но, несмотря на всех своих безумных правителей, земли Юга – братья, объединившиеся по собственной воле. Бо€льшая же часть Севера объединена силой и противится каждому шевелению любого Северного Короля уподобить одну из земель другой. Я и не знаю, зачем я была в Марабанге, ведь делать мне там, в общем-то, нечего. «Лес давно затмил любой интерес, который во мне оставался к людям», – внушаю я себе, а сама следую за стайкой смеющейся детворы через добрый десяток улиц. «То, чего ты ищешь, ты здесь не найдешь», – звучит голос, похожий на мой. «Ничего я не ищу!», – выкрикиваю я в ответ, а дети это слышат. Сначала они замедляют шаг, а подойдя к разветвлению проулка, дают стрекача. Я исподтишка заглядываю за стену и вижу двоих мужчин, которые наблюдают за детьми, а затем смотрят прямиком на меня.

В этом «святилище стоячего хера» я клянусь никогда больше не возвращаться в это место. Уже дважды я прибегаю в город, и оба раза этот город прогоняет меня прочь. «Язви богов и их народ», – говорю я себе. Я возвращаюсь в буш, охотиться на речную рыбу, собирать фрукты с орехами, и чтоб никто меня не беспокоил, кроме разве обезьян, ищущих себе любовницу. Время не было мне другом, поэтому я решаю стать врагом времени. Даже не врагом – я решаю совсем о нем забыть, избыть, изгнать. Поэтому, когда я замечаю, что обезьяны, навещающие мой дом, уже не они, а их дети, а затем и внуки, я отмечаю это так, как иной отмечал бы закат солнца. Змея сменяет змею, а кабан сменяется тем, кто его съел. Однажды умирает Седоспиный, ставший мне другом и защитником. Я была той, кто утащил его тело к реке и направил вниз к водопаду. После него вожаком становится другой, которому я не по нраву, и он дает об этом знать, выгоняя меня из гнездилища своей стаи. А после него приходит другой, который убивает всех детенышей того вожака, но со мной обращается как со своей матерью. Приходят и уходят звери, перестают летать птицы, и даже слоны, что были со мной дольше всех, переходят в детей и внуков друг друга. В один день я была другом, а в другой – просто частью буша и дождевого леса.

Все больше проходит дней, с ними лун, а с ними лет. Я не особо смотрюсь в реку, но однажды утром увиденное заставляет меня вздрогнуть. Я прохожу мимо места последнего упокоения слона, откуда проглядывают только бивень и кость. В мыслях у меня не искупаться, а просто как-то перелезть на другую сторону, где я заприметила фрукты, соленые со сладостью, без всякого названия. Вдруг вижу, из воды на меня смотрит некто, кого, я думала, уже давно нет в живых. Ни седины, ни морщинки, ни бородавок, ни наростов, ни даже поволоки на карих глазах. Взрослая женщина, но ни днем старше. Река мне лжет, не иначе! Время я, понятно, прокляла, но до этого момента я не чувствовала, что его отпугиваю. Хотя нет, не совсем так, я же отмечаю моменты, когда, бывают, наклоняюсь за чем-нибудь, а суставы пощелкивают. Или, например, видишь ясно, а потом в глазах слегка туманится. Или на одном и том же подъеме неожиданно стесняет дыхание. А есть вещи, которые много лет раздражали, но теперь больше не беспокоят, – я уже даю ухаживать за своими волосами обезьянкам, хотя иной раз шлепаю, когда они своими шустрыми пальчиками норовят пощупать меня за грудь. Но время идет все мимо да в обход, не приближаясь и не прикасаясь ко мне.