– Мать у нее женщина бедная, и чтобы заработать серебро, продала четыреста своих дней.

– Изъясняйся проще, женщина.

– Она продала свою свободу. Здесь можно продавать себя в рабство и выкупать свободу обратно. Люди соблюдают соглашение.

– Если ты покупаешь человека в рабство, у тебя нет чести. Скажи ей, чтобы она вернула работорговцу деньги.

– Но он хочет поиметь мзду.

– Скажи ему, что Ведьма Серебряного Полнолуния скоро придет с ним рассчитаться.

Я выслеживаю их до подземного хода, ведущего к Зеленому озеру – не то чтобы кто-то из них пытался прятаться. По запаху можно понять, почему здесь никто не плавает и не ловит рыбу. Никто из тех людей не был оборотнем, а шкуры гепардов не единственное, что они носили, хотя убийство кошки-оборотня считается на Юге преступлением равным убийству. В целом их было не так уж мало – я насчитала по меньшей мере десять и три, – а ветер – не ветер – местами, подчас невпопад, всё еще хорохорился, что я ему не хозяйка. Из-за известкового налета и грязи этот лаз и вход в сердцевину города были так завалены мусором, что одновременно по нему мог пробираться только один человек. Идти приходится поступью, так как ноги вязнут в противно чавкающей грязевой каше, где вместе с илом намешано дерьмо всех зверей, какие только водятся. К середине узкий вход расширяется довольно существенно, так что идти можно почти не сгибаясь. Задувающий с озера ветер пробирает до костей, но он же приносит желанный свежий воздух.

Иногда выигрыш не в твоем положении, а в том, как ты им распорядишься. Я в подземном ходе со всеми этими громилами – или, наоборот, они со мной. Всего два направления, куда двигаться мне, и два пути для бегства у них. У них дубинки и кремневые ножи, острые, как кинжалы, у меня – кинжал и одна из их дубинок, подобранных в грязи. У них семь факелов, чтобы освещать путь, мне же свет не нужен, я вижу в темноте. Ветер – не ветер – слышит мой призыв и небольшим порывом задувает все факелы.

Девушку я возвращаю. Когда с Гепардовой Стаей покончено, те, кто еще жив, шарят в темноте по сломанным костям в поисках конечностей, пришить которые, впрочем, не поможет никакая наука. Те, кто издох, лежат, застряв в грязи, и их кровь смывается в озеро, отчего устье хода выглядит так, будто кровоточит. Волосатые ручищи я отпихиваю в стороны, косматые головы срывает и раскалывает ветер – не ветер. Кинжал выпадает из чьей-то руки, которую я пинком ломаю в локте. Нанося удары, рубя, пиная и кромсая всё, что подворачивается, я топаю к окраине подземного хода. Ветер – не ветер – довершает остальное. Когда я добираюсь до девушки, она даже не видит, кто ее хватает. Рот у нее еще пахнет скормленной ей дичью, а рука на ощупь оказывается не такая уж девическая.