Гипометрическая машина разделилась на составные части, которые теперь выглядели как блестящие декоративные многогранники на стенах камеры. Там, где прежде находилась основная ее масса, теперь парил инкантор.

Описать его словами я не в силах. С некоторой уверенностью могу лишь сказать, что он занимал пространственный объем определенных размеров и формы – нечто вроде цилиндра диаметром метра три и длиной двадцать. Он оказался меньше, чем я ожидала, но интуиция подсказывала, что понятия размера и формы в отношении инкантора не вполне надежны. Это был артефакт из слоя реальности, не вполне совпадавшего с нашим. То, что я видела, – или то, что мне представлялось, – было лишь тенью или проекцией реальной сущности, истинная форма которой оставалась непостижимой. Я могла бы отправиться к жонглерам, чтобы те изменили пределы моего восприятия, но тогда лишилась бы возможности объяснить или описать увиденное кому-либо еще, даже по каналам мысленного обмена сочленителей.

Что я могу сказать в точности? Инкантор испускал свечение – близкое к пурпурному, состоявшее из красных и голубых фотонов. Откуда они исходили и какие темные сделки пришлось заключить, чтобы не нарушить бухгалтерию Вселенной, – это оставалось для меня неизвестным. Я вдруг поняла, что не могу отвести взгляда от бескрайних глубин этого света, от манящих, меняющихся и многослойных тайн инкантора. Внутри его виднелись какие-то детали, проблески структур и компонентов, намекавшие на разумную организацию. Но я не могла достаточно долго удерживать в поле зрения одну из его частей, чтобы соотнести ее с другой. В глазах мутилось, мысли закручивались, будто ленты Мебиуса, и я вдруг сообразила, что перестала дышать.

Глубоко вздохнув, я отвернулась от инкантора. Он был завершен, и я знала, что с ним делать. Но в мою задачу не входило восхищаться им или пытаться его понять.

– Мы готовы? – спросил Пинки, когда я вернулась к нему.

– Готовы.

Мы покинули последние слои атмосферы. Под нами внутри Харибды сверкнул энергетический импульс, – судя по всему, гнездостроители все-таки ушли чересчур глубоко.

А затем мы развернулись навстречу волкам. И я приготовилась к схватке.

Николя выдвинула кухонный стул, приглашая меня сесть. Она была старше, чем я ее помнил, но не настолько, чтобы я не смог ее узнать. В чем-то годы ее пощадили, в чем-то не очень, но былая терпимость, к которой я столь часто призывал, никуда не делась, она проглядывала сквозь морщины и иные физические изъяны.

– Я никогда о тебе не забывал, – сказал я.

– Мы тоже, – ответила уже сидевшая Викторина.