...А вот и знакомый дом художника. Поднявшись на лифте к искомой двухэтажной студии и отворив незапертую дверь, испытал настоящий шок: взору предстал живехонький и весьма бодрый Юрий Дмитриевич, вальяжно распивавший чаи в кругу энергично жестикулировавшего народного живописца, его жены Лиги Антоновны, и самой Натальи Федоровны. Они поведали, что выгрузив потерявшего форму отдискуссировавшего профессора из такси и с трудом дотащив до лифта, они уложили его почивать прямо на коврик в мастерской среди нетленных полотен, а сами отправились испить чаю. Однако спустя некоторое время Лига Антоновна зафиксировала «полное отсутствие пульса и дыхания», что и послужило основанием для экстренного вызова скорой и телефонного звонка мне — вероятно, как первому аспиранту и глубоко преданному ученику.

Но, чудо! Через какое-то время профессор оклемался, а вот дезавуировать поступившую на мой домашний телефон скорбную весть почему-то не стали. А зря, потому что после этого я сам долго не мог «оклематься».

Вот к каким последствиям иногда приводит «рюмочный союз науки и искусства».

...Говорят: научу двигают шизофреники-параноики, а искусство— алкоголики. Вопрос этот в высшей степени дискуссионен, хотя здоровая психика и, скажем, гениальность — две вещи, действительно, трудно совместимые: по-настоящему талантливое произведение — всегда сублимация душевной боли. (Разве Эдисон не пытался разговаривать по телефону с мертвецами, а Эдит Пиаф, имевшая пристрастие к наркотикам и алкоголю, с видимыми только ей гномами, притом прямо на сцене?)

Но вот описанный нами «союз науки и искусства» двигать не может ничего.

Здесь всякие дискуссии бесполезны.

2. КОЕ-ЧТО О БАРОККО

2. КОЕ-ЧТО О БАРОККО

Теперь уже известный читателю профессор Дмитревский имел обыкновение отдыхать в Доме творчества писателей в Комарове. Конечно, он знал толк в литературе, вел дружбу с Федором Абрамовым, тесно общался с Виктором Мануйловым (известным литературоведом, лермонтоведом), да и сам был не чужд изящной словесности (особенно по эпистолярной части). Но был, все-таки, типичным представителем высшей школы, а не писателем. И каким «макаром» он ежегодно умудрялся доставать туда путевку, оставалось тайной о «семи печатях». Впрочем, тогда никто и не зацикливался на этом вопросе.

В начале семидесятых годов (кажется, это был 1973 г.) автор — почтительный и скромный кандидат наук, навестил Учителя в Комарове, застав его на скамье перед входом в здание тепло общавшимся со своим старым знакомым, известным советским литературоведом, фольклористом, переводчиком Александром Антоновичем Морозовым— лауреатом Госпремии, автором трилогии о Ломоносове, переводчиком Гейне, Гофмана, Гриммельсхаузена (немецкий писатель XVII века, автор плутовского романа «Похождения Симплициссимуса» и др.), наконец, оригинальным толкователем проблемы барокко в литературе.