Пододвинув табуретку, она рассмеялась:

– Гоша, что это за детские каракули?

Я обиженно фыркнул:

– Конечно, не Пикассо, но я никогда и не говорил, что мои работы хранятся в Лувре.

Она склонилась над листком:

– Какие-то квадратики, линии. Давай подробно.

– Это большой зал, где происходит приём пищи,– начал пояснять я,– а это лестница на второй этаж.

Говоря это, я водил ручкой по листку и в итоге написал: «сыграем?»

Подняв голову, она посмотрела на меня.

– Что-то не понятно?

– Вот тут,– она вытащила ручку из моих рук,– если это лестница, то рядом должен быть холл, из которого она берёт начало.

«Во что?»– прочитал я.

– Виноват,– я опять перехватил ручку,– совсем вылетело из головы, забыл нарисовать его.

«Просто поддержи»,– написал я.

– Ага,– она кивнула,– вот теперь совсем другое дело.

Минут через двадцать встав, я подошёл к окну:

– Смотри, как быстро стемнело. Столица прекрасна, но мне в ней неуютно. А в нашем провинциальном городке сейчас белые ночи, от одного разводного моста к другому по Неве плавают пароходики, а на Дворцовой площади играют музыканты.

Рина вздохнула:

– Я никогда не видела развод мостов.

– Да ты что?– я резко обернулся к ней.