Стоящий за ним Мокин хмыкнул:

– Во падла какая!

Кедрин вздохнул и, запрокинув голову стал разглядывать низкий щербатый потолок:

– Родственники есть?

– Нет.

– Небось, за троих работал?

– Этот? – Тищенко оживился. – Тк что вы, товарищ Кедрин. Болявый был. Чуть што сожрал не то – запоносит и неделю пластом. Да руку ещё прищемил. Это он на вид здоровый. А так – кисель. Я б давно его на удобрение списал, да сами знаете, – он сильнее просунулся в дверь, доверительно прижал к груди тонущие в рукавах руки, – списать-то – спишешь, а замену выбить – вопрос! В район ехать надо. Просить.

Кедрин поморщился, тяжело приподнялся:

– Для тебя, конечно, лишний раз в район съездить – вопрос. Привык тараканом запечным жить.

– Привык, – протянул из темноты Мокин, – хата с краю, ничего не знаю.

– «И знать не хочу». – Секретарь подошёл к стене и стукнул по доскам сапогом. – Гнильё какое. Как они у тебя не сбежали? Ведь всё на соплях.

Он отступил и сильно ударил в стену ногой. Две нижние доски сломались.

– Вот это даааа! – Кедрин засмеялся, сокрушительно покачал головой. – Смотри, Петь!

Мокин оттолкнул Тищенко, вошёл в клеть:

– Мать моя вся в саже! Да её ж пальцем пропереть можно! Ты что ж, гнида, и на досках экономил, а?

Он повернулся к Тищенко. Тот отпрянул в тьму.

– Чо пятишься, лысый черт! А ну иди сюда!

Чёрная куртка Мокина угрожающе заскрипела. Он схватил Тищенко, втащил в клеть:

– Полюбуйся на свою работу!

Председатель засопел, забился в угол.