Смотрела старая цыганка при этом куда-то по правую руку от меня. Смотрела внимательно, словно ловила глазами чей-то взгляд. Я быстро оглянулся. Там было пусто.

— Рано тебе, — правильно поняла меня Лачи. — Не ищи с ней встречи прежде времени. Она еще возьмет с тебя долг. Она соберет свою жатву твоими руками. Тебе подарили три жизни?

Я кивнул.

— Теперь ты должен три жизни взамен.

Лачи прищурилась, задумалась.

— Точнее, уже две.

Прозвучало это так, что волосы зашевелились у меня на затылке. И я пообещал:

— Я постараюсь с ней никогда не встречаться, чтобы не отдавать долг.

— Не выйдет, — прошептала Лачи. — Ты, мальчик мой, с ней связан накрепко. С того самого момента, как пообещал свою жизнь в обмен на жизнь сестры.

Она замолкла, прикрыла глаза. Я судорожно сглотнул. Неужели так? Неужели за обещание придется расплачиваться. Лачи закашлялась. В груди у нее забулькало, захрипело. Звуки эти вернули меня к реальности.

— Господи, — проговорил я, — вы зачем все так запустили? Неужели нельзя было сходить к врачу?

— Тебя ждала, — просто сказала она.

В этих словах проявилось безграничное доверие. И я понял, что не имею права его не оправдать.

— Лачи, Лачи. Вы же взрослый человек.

Она подняла руку, приложила пальцы к моим губам, прерывая словоизлияние. Потом подхватила мою ладонь, положила себе на горло. Прошептала:

— Лечи, целитель.

И закрыла глаза.

Что мне оставалось делать? Я принялся послушно латать прорехи на ткани мироздания. Находить разорванные нити, вязать их в узелки. Нитей этих была хренова туча. Лачи за свою жизнь нагрешила от души.

Я вязал очередной узел. Жалел ее, жалел тех, кого она обманула. Удивлялся, ужался, поражался людской наивности. Лачи была настоящей цыганкой, и этим все сказано. Я не мог ее за это осуждать. Просто старался помочь.

Она лежала тихо-тихо, не шевелилась, не мешала. Не стонала, когда было больно. Не пыталась подсказать, научить, помочь. Молча принимала свою судьбу. И судьба оказалась к ней благосклонна.