На этом месте Влад заржал, поведал:

— Они не сразу поняли, с кем имеют дело.

Вика наконец-то от меня отлипла, вынула из кармана платок, принялась утирать слезы, пытаясь отвернуться, чтобы я не смог оценить, насколько ее зареванное лицо хорошо собой. Я едва сдержал улыбку, спросил Влада:

— Так что дальше?

— Дальше? Да почти ничего. Наша фурия устроила там грандиозный скандал. Вслух цитировала конституцию. Кричала, что их, ментов то есть, прямая обязанность помогать гражданам. Короче, она так всех допекла, что заявление у нее взяли и даже оставили телефон, где можно справляться, как идут поиски.

— Ой, — Вика убрала от лица платок, закусила неиспачканный угол, — надо же их предупредить, что ты нашелся. Они же будут искать!

Святая простота. Я с нежностью смотрел на этот красный носик, на эти припухшие от слез глаза и мокрые ресницы. Мое чудо. Моя прелесть. Моя тигрица. Ты даже не представляешь, насколько ты хороша.

Я не сдержался и сгреб ее в объятия, сказал на ушко:

— Не надо никуда ехать. Поверь, не будут они никого искать. Они, действительно, не должны были принимать у тебя заявление раньше, чем через три дня. Можешь не переживать и никуда сегодня не рваться. Если захочешь, съездим туда завтра и все уладим.

— Хорошо, прошептала она. Но ты должен рассказать, где пропадал все это время. Расскажешь?

Я и не собирался ничего скрывать, а потому кивнул. Произнес же совсем другое, громко и жалобно:

— Я дико хочу жрать. Дамы, кто-нибудь накормит усталого путника?

Вера посмотрела на меня, покачала головой.

— Наказать бы тебя, путник. Отправить спать голодным. Ну да ладно. Мы не звери. Пойдем, посмотрю, что у нас осталось.

* * *

Сначала меня кормили. Еды нашлось удивительно много. Передо мной поставили картошечку, жареную на шкварках. Наскоро сварили сосиски. Разложили в эмалированной миске бабы Нюрины разносолы. Вика быстро нарезала хлеб. Спросила:

— Чай? Кофе? Тебе что?

Влад ее подвинул, залез в холодильник, достал запотевший пузырь. Сказал назидательно: