Что же до его скорости...

Триста километров песка создавали колоссальное трение. Песчаный червь состоял из громадных колец-сегментов, каждое в сотню метров длиной. Двигался же он следующим образом. Один из ясно различимых сегментов проталкивался на шесть-семь метров, после чего к нему подтягивался следующий, затем следующий — и так далее. Через две-три минуты те же сегменты одолевали еще шесть-семь метров.

Облегчение при виде червя — столь ужасного и столь безвредного — оказалось так велико, что в рядах солдат появилось одно увлечение, которому Сирокко мешать не стала. Армия воспользовалась червем как стенкой для граффити.

По мере того как каждый легион проходил мимо двух-трех километров наземной части червя, командиры давали короткую передышку и люди сразу начинали толпиться у самой громадной стены, на которой им когда-либо доводилось писать. Все от души смеялись над посланиями тех, кто прошел раньше. Сентиментальное предпочтение отдавалось именам и названиям родных городов: «Марианна Попандопулос, Джакарта»; «Карл Кингсли, Буэнос-Айрес»; «Фахд Фонг, ВЕЛИКИЙ Свободный Штат Техас».

Удивительно мягкую шкуру зверя можно было резать мечом или ножом; червю все было как с гуся вода.

Рождалась поэзия: «Кто пишет у червя на яйцах...»

Настойчивые призывы: «Сэмми, вернись!»

Реклама: «Кому охота поразвлечься, найди Джорджа, Пятый легион, Двенадцатая палатка».

Критика: «Соня Кольская мне плешь проела».

Философия: «Долбал я армию».

Полезные советы: «Пойди просрись!»

И патриотизм: «СМЕРТЬ ГЕЕ!! !»

Последняя надпись бесконечно повторялась по всему протяжению червя. Были там и трогательные панегирики погибшим друзьям, и ностальгические жалобы, обычные для солдат всегда и повсюду. Даже клочок истории: «Здесь был Килрой».

Славно, что им попался песчаный червь, подумала Сирокко. Армия отчаянно нуждалась в разрядке смехом. Ибо переход через Мнемосину был сущим адом.

Температура поднималась аж до шестидесяти градусов по Цельсию и редко опускалась ниже сорока.

Влажность была очень низкой, что отчасти помогало. Но больше не помогало ничего. Не было ни ночного облегчения, ни прохладного ветерка.

Стратегия выживания в гейской пустыне резко отличалась от той, что бывала так полезна в Сахаре. Солнечный свет был слаб как разбавленный чай. Но нем даже загореть не удавалось — не то что обгореть. Поэтому шляп не носили, и никаких защитных одеяний тоже. Многие предпочитали раздеваться догола, чтобы пот мог испаряться как можно скорее. Другие оставляли минимальное количество одежды, чтобы удержать часть воды.