– Это не принесет никакой пользы, – бормочет он в нашу сторону, обращаясь к нам, прямым свидетелям, и полицейским, которые осторожно нас обступают. – Полицейских прошу разойтись. Прихожане – прислушайтесь, пожалуйста, к своей совести. По крайней мере, один из вас точно знает, что произошло здесь перед мессой, и молчание не принесет пользы.

Полицейские-неписи расходятся, за ними следуют толпы любопытных граждан. Я осторожно подхожу к Фиоре, сильно нервничая. Момент может быть неподходящим, но…

– Как дела, дитя мое? – Он прищуривается и благосклонно улыбается.

– Отец, вы можете просто поверить мне на слово? – нерешительно спрашиваю я.

– Конечно. – Фиоре бросает взгляд на полицейского. – Ступай в часовню, возьми швабру, ведро, немного чистящего средства и начинай мыть там пол.

– Все дело в… – Я запинаюсь. История с Яной меня очень беспокоит, но я не знаю, как поступить. С другого конца кладбища в меня летят взгляды – любопытные и недоумевающие. О чем она говорит с Фиоре? Она же простая прихожанка, как и все мы.

– Ты знаешь, кто это сделал? – спрашивает Фиоре прямо.

– Нет. Я хотела поговорить с вами о Яне. В последнее время она ведет себя странно…

– Думаешь, Яна убила его? – Его темные глаза изучают меня из-под внушительных, заросших кустистой растительностью надбровных дуг, разделенных патрицианским носом, смахивающим на волнорез, – носом, сильно дисгармонирующим с фистулами жира, что колышутся у Фиоре под подбородком. – Это твоя версия?

– Эм, нет…

– Тогда нам придется отложить наш разговор, – отрезает он. Прежде чем я понимаю, что он собирается выгнать меня, Фиоре окликает другого полицейского: – Эй, там! Сходи к гробовщику, пусть принесут один ящик к часовне. – Он семенит прочь с крайне неожиданной для человека его комплекции скоростью – ряса с посвистом подметает пол.

– Пойдем, – говорит Сэм. – Пошли домой прямо сейчас. – Он берет меня за руку. Я закатываю глаза, чтобы не заплакать.

– Да. Пойдем.

Он ведет меня через парковку к стоящему в очереди такси.

– Что ты хотела сказать Фиоре? – мягко спрашивает он.

– Ничего. – Если ему взаправду так важно это знать, мог бы не молчать в моем присутствии все оставшееся время, не заставлять меня терзаться чувством ненужности.

– Я тебе не верю, – говорит он. Сидя в такси, мы оба держим рот на замке.

– Не веришь – не верь, – парирую я, когда мы оказываемся у дома, а автомобиль за нашими спинами отбывает вдаль.

– Рив… – Его взгляд донельзя серьезен. Серьезнее всех былых серьезностей.