Переход по пустыне – не веселая прогулка по большим дорогам великого Аракса. Каждый шаг становился выпадом в поединке между ее решимостью и пустыней. А решимости у нее было в избытке. Она сосредоточила свое внимание на задаче. С трудом продвигаясь вперед, она сжимала какой-то комок на груди – монету, висевшую на цепи под рубахой.
За спиной у нее раздавались пустые угрозы:
– Твой труп найдут рядом с моим. Он раздуется на солнце, и вся твоя легендарная красота сгорит без следа.
Еще шаг. И еще. И еще.
Он усмехнулся. Его голос еще не сформировался, и поэтому смешок вышел влажным, хриплым. Она крепко сжала веревку потрескавшимися руками и дернула.
– Твое тело уволокут прочь, словно кусок жучиного мяса, который пролежал неделю – так же беззастенчиво, как ты сейчас обращаешься с моим.
Женщина резко развернулась.
– МОЛЧАТЬ!
Инстинктивно она потянулась к его горлу, но ее пальцы сжали только лишь холодный туман.
Он отступил назад; на его голубой шее не осталось ни следа – если не считать прерывистого, зазубренного шрама от удара ножом, которым она отняла у него жизнь. Шрам сиял ярче, чем другие кружащиеся струйки пара; его края казались почти белыми.
– Ты что-то забыла?
Он улыбнулся; эта мерзкая ухмылочка слишком часто появлялась на его лице, пока он был жив. Она надеялась, что улыбка умрет вместе с его телом, но, увы, этого не произошло.
– А ты ничего не забыл? – Женщина похлопала по висевшему у нее на поясе медному кинжалу.
– Ты не посмеешь убить меня дважды! – оскалился он, грозя ей пальцем.
Она потянула за рукоять кинжала. Медный клинок блеснул на солнце.
– Скажи еще что-нибудь, тогда и узнаем, что я посмею сделать.
Остроумного ответа, как и едких, наполненных ненавистью, слов, не последовало. Призрак отступил и, мрачно ухмыляясь, поплелся за своим трупом, который женщина бесцеремонно тащила между дюнами.
Женщина потянула за капюшон, чтобы закрыть лицо.
– Видишь? С тобой всегда было приятнее общаться, когда ты держал рот на замке.