Недели через две вместо одной из старых татарок на склон заявилась Дунька.

— Здорово, пастушонок! — звонко крикнула она и, поставив на землю горшок, как ни в чём не бывало принялась за дойку.

— Ты чего? — спросил Семён, — в немилость попала?

— Вот ещё! — фыркнула Дунька. — Сама отпросилась. Надоело в доме хуже горькой редьки. Куда ни ткнись — всюду Васька, заединщик твой. Ходит гоголем, надутый, что рыбий пузырь. Проходу от него нет. Я-ста такой, мы-ста сякой. А тут хорошо… — Дунька набрала на ладонь зачуток молока, растёрла по лицу. — Молоком умоюсь, веснушки пропадут, стану белая да красивая, глядишь, и ты в меня влюбишься.

Семён стоял, кусая губы.

— Не люба тебе чернавка, да? — спросила Дунька.

— Не в том дело, Дуняша, — тихо сказал Семён, — я ведь уже говорил: женатый я. Меня отец девяти лет окрутил.

— Так и что с того? На Руси так, а здесь по-другому. Места тут Магометовы и обычаи Магометовы. Был бы дома, так и дело другое, а здесь никакого греха нет, чтобы две жены иметь. И обо мне подумай, что же мне, за Ваську выходить?.. когда я на него и смотреть-то не могу. А так — продаст хозяин на сторону, в наложницы, думаешь сладко? Уже приценивались, армянин один из Джульфы: толстый, глазки масляные… цену хозяину давал, я еле уговорила Фатьму, чтобы она меня не отпускала… Соглашайся, Сёма. Я бы тебя жалела, ухичила во всём…

Семён повернулся и, волоча посох, пошёл к сбившимся в кучу яркам. Смутно было на душе и нездорово. С чего так получается: человек предполагает одно, а судьба располагает по-своему? Мечтал иноком стать, а тебя в блудодеи пишут. И главное, силы нет противостать. Говоришь: «Нет», — а в самой душе надрывно тянет: «Да-а!..» Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас, боже, твоею благодатию.

Семён поднял посох и с силой ткнул жалом в ногу, разом просадив сапог и ступню.

* * *

Думал облегчение найти, а сыскал только больший искус.

Третий день Семён лежит в балагане с распухшей ногой, а Дунька рядом — ухаживает. О своём молчит, но и без слов всё ясней ясного. Фатьма тоже Дуньку жалеет, к себе ни разу не позвала. Дунька все дела переделает, пригорюнится, сядет в уголке, глядит оттуда мокрыми глазами.

Семёну и самому невесело. Рад бы в рай, да грехи не пускают.

Дощатая дверь отворилась, вошёл Фархад-ага. Оглядел домишко, мизинцем выдворил Дуньку за дверь. Вздохнув, опустился на кошму.

— Как твоя нога, Шамон?

— Благодарение Аллаху, получше, — ответил Семён и сам подивился, как легко сказалось ему по-азербайджански и как просто соскользнуло с языка имя чужого бога.

— Мне стало ведомо, что у тебя есть некоторые затруднения, — продолжил Фархад. — Трудно быть христианином, ещё труднее исполнять христианский закон. Если бы ты принял истинную веру, твои дела было бы легко устроить. Кадий Шараф мой близкий приятель, он развёл бы тебя с прежней женой, не взяв никакой платы.