Через три дня Семён покинул арбу, пересел на коня. Конь добрый, текинский жеребец, хотя прежней лошади не чета. Но тут уж ничего не попишешь — безвинный Воронок сгинул в битве. Не торопясь, окружённый телохранителями, ехал Семён по степи. Недовольно кривя губы, смотрел, как встают на горизонте изрезанные временем каменные останцы. Ветер нёс запах сухой полыни.

За время Семёновой болезни орда ушла далеко за Яик, обогнула Мёртвый Култук и с каждым днём всё дальше уходила в безводные солончаки Устюрта. Некогда было думать и выбирать удобный путь, бежали башкиры сломя голову и от стрельцов князя Одоевского, кинувшихся наперехват, а всего пуще от своих же соплеменников, готовых чужими головами купить мир с русским царём. Вот и метнулись беглецы к Мангышлаку, ласкаясь мыслью, что хивинский хан, как и в прежние годы случалось, возьмёт на службу башкирскую конницу. Сами-то узбеки воевать не горазды и со времён Хорезм-шахов бьются наёмниками.

В самом деле, почему бы хану и не приветить испытанных северных воинов, у которых к тому же среди местной голытьбы ни родных, ни знакомых? Такой воин служит верно и восточными владыками любим. Вот только прежде добраться бы до благодатного хивинского оазиса, на благословенные берега Аму-Дарьи.

Семён подозвал Габитуллу, кивнул на скалы, спросил:

— Это что?

— Устюрт, — ответил воин и, помолчав, неуверенно добавил: — А может быть, Мангышлак.

— Шли в Басру, пришли в Смирну, — проворчал Семён. — А кто знает? — спросил он строго.

Габитулла пожал плечами: мол, Аллах наверняка знает.

— Кто из вас прежде в Хиву ходил?

— Я ходил, — Габитулла был совершенно бесстрастен, — другие тоже ходили, только давно и тогда весна была.

— Ясно, — сказал Семён, понимая, что тревожит башкирца. — И сколько у нас воды осталось?

— Нисколько, бий-Шамон. Утром последнее роздали.

От северных границ Устюрта до Аму-Дарьи — три дня караванного пути, вспомнил Семён рассказы торговых людей. Значит, орда четыре дня будет тащиться, а то и пять… Столько без воды никто не проживёт.

Семён беспомощно оглядел солончаковую пустошь. Растрескавшаяся поверхность явственно носила следы потоков, ещё недавно струившихся повсюду. Весной здесь действительно нетрудно пройти; бегучие воды скатываются с такыров, собираются в ямах, образуя временные озерца — каки. Там можно не только самому напиться, но и скот поить. А сейчас — размывы воды на каждом шагу, а самой влаги нет как нет. Травы отцвели и высохли, глубокие трещины рассадили закаменевшую поверхность такыров, даже горький саксаул, у которого листьев-то и вовек не бывало, сбросил наземь тонкие ветки и мёртво чернеет вдоль границы песков. Знакомо всё до боли, как в рабстве было, и помрачённым рассудком поминутно ждёшь хозяйского окрика.