Семён обмакнул перо и тщательно вывел русскими буквами: «Херр оберст. Иморен ве грюден киргицере ангрипер фра Сухого Лога. Мёт дем верди».

Закончив писать, Семён сложил бумагу вчетверо и с привычной важностью отправился мимо караульных, взглянуть на девчонку, которую прочил себе не в полюбовницы, как думалось страже, а в вестники смерти. Вошёл в каморку, плотно прикрыв за собой дверь. Косой свет кровавился сквозь крошечное окошечко. Полонянка сидела на полу, забившись в угол, словно надеялась, что там её не отыщут и забудут. Семён присел на лавку, спокойно встретил испуганный взгляд девушки.

— Что, девонька, пригорюнилась?

Полонянка вскинула голову:

— Ой, а вы что, русский?

— Кажись, русский, — усмехнулся Семён.

— А я думала — эти пришли.

Девчонка приободрилась, что она теперь не одна, и, боясь поверить удаче, спросила:

— А вас, дяденька, тоже киргизцы повязали?

— Да уж, как пить дать, повязали, — согласился Семён.

— А я думала, это они идут, — шёпотом повторила девчонка. — На́больший у них ханжа, говорят, больно страшный — сущий душегуб. Как подумаю, что меня ему отдадут, так и плачу. Маточки мои, ведь он таких, как я, небось целую деревню истерзал.

— Это точно.

— Ой, дяденька, а что же делать?

Семён поднялся:

— Что делать, говоришь? Ты солдатский стан знаешь, куда солдаты давеча пришли?

— Знаю. Это от Юшкова неподалёку. Там башня старая, прежде стрельцы стояли.

— Ну так вот. Я тебе дам грамотку и выведу отсюда, а ты отнесёшь её и отдашь полуполковнику Фридриху Мюнхаузену. Смотри, в собственные руки отдай. Вот и всё, никакой ханжа душегубный тебя там не достанет.

— Как же вы меня выведете, дяденька? Там татаре караулят.

— Я слово петушиное знаю, — серьёзно произнёс Семён, — оно сторожам глаза отведёт. Ты только грамотку в целости отнеси, а то солдаты башкирами перекинутся, снова сюда попадёшь — второй раз не вывернешься.

Девчонка была так припугнута, что записку брала дрожащей рукой.