— Пахом, не упернись, — ехидно оказал Каплунский.

— Бессовестный! Маме скажу! — тут же раздался обиженный голос Лизки.

— Пахом, играй как надо! Что ты бьешь ее до потолка? Это не по правилам, — попытался придраться к Пахому Самуил.

— Как хочу, так и бью, — огрызнулся Пахом. — Когда ты набивал, тебе никто ничего не говорил.

— Конечно, так ты отдыхаешь! Это каждый набьет, сколько хочешь!

Пахом молча продолжал набивать. Пацаны уже насчитали девяносто шесть, когда Пахом перебросил набивалку с правой ноги на левую, чтобы подкинуть её внешней частью стопы, но набивалка скользнула по пятке и улетела в сторону.

— Кто следующий? — спросил Мухомеджан. — Ты, Каплун?

— Нет, я! — Самуил вышел на пятачок. Расправил белый мех на своей шикарной набивалке и, два раза поймав ее рукой, что считалось по правилам, вошел в ритм, и его нога, как маятник задвигалась вверхвниз навстречу плавноопускающейся набивалке.

Больше Пахома никто набить не мог, и вскоре игра как-то сама собой потухла. Когда очередь снова дошла до Пахома, он зевнул, потянулся и сказал:

— Больше неохота. Да и набивалку плохо видно.

В полуподвале и в самом деле уже стало темно, хотя на улице еще только опускались сумерки.

— Пацаны, — оживился вдруг Мухомеджан. — Помните бревно, которое лежит перед домом Ивана, шофера? Ну, Ваньки Бугая?

Все помнили это бревно чуть не в обхват взрослого мужика и метров четырех длиной. Ванька Бугай жил возле ремеслухи, не той, где мы всегда купались, а той, что разместилась в бывшей синагоге, рядом с женской школой, куда летом привозили бесплатное кино. Мимо этой ремеслухи мы ходили через плотину в горсад. А бревно это от спиленной осины лежало с незапамятных времен в ложбине между тротуаром и дорогой у частного дома. На этом бревне хорошо было сидеть и смотреть, как улица играла в футбол или лапту.

— Завтра Вадик Кум на спор пронесет это бревно десять шагов.

— Не пронесет, — Самуил с сомнением покачал головой.

— Кум? Пронесет, — убежденно сказал Пахом. — Спорим?

— Спорим! Я говорю, не пронесет, — Самуил протянул Пахому руку. — На что спорим?

— На твою набивалку.

У Самуила была хорошая набивалка, аккуратно вырезанная по коже кружком, с длинным песцовым ворсом.

— Ладно, — поколебавшись, согласился Самуил. — Тогда ты ставишь свою биту.