— И чего ему не спится! — удивился Пахом.

— Больной! Зато он все видит, все знает, — сказал Самуил.

— Что он там видит? Улица как улица, — возразил Каплунский.

— Не скажи! Если уметь видеть, то улица может открыться с самой неожиданной стороны. Это как непрочитанная книга. Пока стоит на полке — просто книга, а стоит открыть ее и начать читать, откроется новый, незнакомый прежде мир. Так и на каждой улице десятки домов, сотни окон и за каждым своя жизнь. А Курица, похоже, читать умеет.

— Ну, ты — философ! — Мухомеджан с уважением посмотрел на Самуила. — Но я согласен с тобой. Курица не просто так сидит. Возле него всегда идет какое-то движение. То пацаны возле него крутятся, то блатной какой на минуту подойдет, парой слов перекинется и исчезнет, будто его и не было.

— Недаром говорят, что Курица замешан во всех серьезных ограблениях, — вставил Самуил.

— А что ж он на свободе ходит? — зло бросил Пахом.

— А за что его сажать? Он на дело не ходит. А тот, кого поймают, его ни за что не продаст. Да эта мелюзга и сама не знает, кто за всем стоит, — предположил Самуил.

— Курица эту мелюзгу и сдает Дубровкину, — убежденно сказал Пахом.

— Гляди, пацаны! — прервал спор ВолодькаМотя.

Со стороны улицы Степана Разина шли Орех с Кумом. Роста они были одного, может быть, Кум чуть пониже, но рядом с Орехом он казался худым.

— Привет, Вадик, Здорово, Женя! — невольно заискивая, чтобы не прогнали, стали здороваться Самуил и Мухомеджан, которые знали Ореха и Кума, потому что иногда ходили во двор к Мишке Горлину.

— Здорово, коль не шутите! — не останавливаясь, ответил Орех, окинув нас равнодушным взглядом.

— Постой, постой! А чего эти-то здесь делают? — вместо приветствия взъярился вдруг Кум. — А ну, валите отсюда!

Мы сразу сникли и стали пятиться к забору, у которого стояли, и уже готовы были дунуть на свою территорию. Кум был скор на расправу, и от него можно было ждать чего угодно.

Всего на какие-то доли секунды я задержал взгляд на лице Кума, но что-то заставило меня взглянуть в его глаза еще раз, и я уже не мог отделаться от ощущения, что они мертвые. Может быть, другие видели в них агрессию или угрозу, а я видел в них смерть. Это были мертвые глаза, такие же как на фотографии отца Каплунского. Теперь я уже был не в силах справиться с собой и снова посмотрел в глаза Кума. Я почувствовал, как в моем мозгу что-то щелкнуло как выключателем, и я в очередной раз провалился в бездну другого сознания, будто меня кто-то невидимый вырвал из реального мира.

На зыбком, с расплывающимся контуром, лице Кума зияли пустые глазницы.