“Наверное, похоронен кто-то близкий здесь, — говорила мамаша. — Вот и ходит, тоскует.”

Но старуха возвращалась всегда из разных мест кладбища. И это не давало Войцеху покоя. Чутье подсказывало ему, что не в усопших родственниках тут дело. А не прирученная еще как следует ахно-энергия[1] отзывалась на ее появление внутренним волнением. Он чувствовал в старухе силу, которая пугала его. Потому что больше ни у кого из его знакомых ахноген[2] такой силы не было.

И вот, прячась за кустом шиповника, рядом с зияющей чернотой свежевырытой ямой, Войцех видел, как разлетелись в разные стороны колючие ветви чертополоха вместе с землей, как взвился в небо тоненький дымок, услышал, как забулькало что-то в принесенном стеклянном шаре с трубками, и потянуло оттуда горьким запахом — не то полыни, ни то дубового мха.

Войцех уже сбежал бы, если бы не боялся так сильно, что старуха его услышит и не сходя с места пришибет. В том, что она это может, он не сомневался. Ведь она колдовала. По-настоящему. А колдовство, он это точно знал, запрещено законом. Под страхом страшных мук от лишения магии. И грозные полицмаги[3], знай они, чем она тут занимается, немедленно надели бы на нее магические путы и отвели куда надо. Но их не было, а он был со старухой. Один на один.

Однако в большей степени его держало на месте любопытство и восторг. Папаша с мамашей всю жизнь прожили, не познав не только ахно-энергии, но и кто такие колдуны имели весьма слабое представление. А он, Войцех, — сидит тут и видит живую колдунью своими глазами!

— Осталось мне недолго, Николаша, — сказала старуха так горько, что отозвалось в сердце Войцеха смертной тоской. — Вот где ее черти носят сейчас, скажи на милость?

— Так ить в Оренбурге, — отозвалось радио.

— Вот как мне за ней уследить? Как объяснить ей, что она растрачивает себя почем зря? Ведь это уму не постижимо, сколько они с нее тащат. А ведь могла бы продолжить мое дело. Столько трудов, столько усилий. И для кого все?!

Радио тяжко вздохнуло.

— Может, запретить? — предложило оно.

— Ага! Запретишь ей, как же! На концерты прохвоста этого, Мяконького… Тьфу, срам один! Запретила — и что? Тайком бегает, и спускает там все подчистую. Ну не дура ли? А ты карнавал ей запретить хочешь… Нет, Николаша. Запретами тут ничего не решишь.

— При вашей то силе, фрау Гретхен…

— Да, пока я жива, ей ничего не грозит, кроме истощения. А это дело поправимое. Как она потом жить будет — вот, о чем у меня душа болит. Будь Гошенька ахногеном, я бы померла спокойно хоть сегодня, — радио очень натурально сплюнуло три раза. — У нее, в отличие от этой пигалицы, голова на плечах, приглядела бы за ней… Ах, какая славная из нее колдунья бы вышла! Но. При всей своей разумности, она не сможет удержать Клару от глупостей, просто потому что бурлак[4]. И рисковать последним отпрыском Райхенбахов, я тоже не могу, сам понимаешь. Так что придется тебе…