Конечно, Карл предлагал дело. Конечно, мушкетёры зальют эту небольшую площадь кровью горожан, завалят трупами и ранеными. И, скорее всего, «коробка» из людей начнёт рассыпаться, размякнет, первые ряды, то есть самые лучшие бойцы, полягут, и уже тогда стальная колонна капитана Лаубе опрокинет и рассечёт всё, что останется. И через час всё будет закончено и на площади будет валяться полсотни мёртвых изуродованных тел. Но в том-то было и дело, что Волкову это было не нужно. Он понимал, что это озлобит город до необыкновения. А ведь горожане и так на него злы. Нет, нет, не этого он хотел. Не это ему было нужно. И он, насколько ему это позволяет доспех, оборачивается назад.

— Максимилиан!

— Да, господин генерал.

— Пистолеты у вас заряжены?

— Да, господин генерал. Только утром, перед выездом из монастыря, положил сухой порох.

Это было то, что барон и хотел услышать. И он говорит:

— Капитан Нейман, прошу вас отъехать со мной. И вас, Максимилиан.

Они втроём выезжают чуть вперед, и Волков продолжает:

— Я не хочу устраивать бюргерам бойню, но дело просто так не разрешить. Нейман, вы ведь умете стрелять из пистолета?

— Конечно, господин генерал, — отвечал капитан.

— Максимилиан, отдайте один пистолет капитану, — говорит генерал. — Только незаметно.

Прапорщик, чуть развернул коня и заехав за генерала, сразу достаёт из седельной сумки пистолет и передаёт его капитану.

— Знаете такой механизм?

— У меня почти такой же. Знаю, — заверяет его Нейман.

— Господа, — снова говорит генерал. — Сейчас я поеду вперед и вызову бургомистра на переговоры; как я вам дам знак, вы убьёте его или раните, это не имеет значения. В общем, нам нужно его убрать, он самая большая заноза во всём Фёренбурге.

— Как прикажете, — сразу ответил Нейман.

— Да, господин генерал, — сказал Максимилиан. — Конечно.

— Имейте в виду, дело это опасное, в нас тут же полетят болты, и аркебузы по нам будут палить. Хочу, чтобы вы это понимали, господа.

— Можно я сменю коня? — тут же попросил прапорщик.

Конь у него был и вправду дорогой, видно, по молодой дурости Брюнхвальд взял на дело своего лучшего коня. Но теперь менять его было поздно.