На самом деле Матильда, похоже, оставалась единственным, что ещё беспокоило его в этой жизни. Он переживал, что с нею станет после его ухода. Без конца спрашивал людей, будут ли они заботиться о ней, и в конце концов удочерить чёртову ослицу пообещала половина жителей Нью-Остина.

Выглядел Сауэдо старше, чем прадедушка Адама. У него выпали все зубы и большая часть волос. Кожа была испещрена коричневыми пятнами, изрезана морщинами и свободно болталась на сухопаром теле. Суставы пальцев распухли так, что стали размером почти с грецкий орех.

А было ему восемьдесят три года — на семнадцать меньше, чем мне.

На первый взгляд я приняла его за неграмотного и предположила, что его ненавистной работой было нечто вроде перетаскивания лотков, неважно, чем наполненных, или укладки кирпичей. Но Дора поведала мне, что он был председателем совета директоров третьей по величине компании на Марсе. А на Луну отправился доживать свой век из-за силы тяжести.

— Что здесь произошло, Сауэдо? — спросила я. — Я не продавала землю. По какому праву кто-то явился сюда и построил дом?

— Об этом тоже ничего не знаю, Хилди. Ты ж меня знаешь. Я бродил по холмам и, уверяю тебя, девочка, кое-что искал.

Он пустился рассуждать в подобном духе, а я почти не слушала. Сауэдо и ему подобные всегда что-нибудь ищут. Я оглядела дом. Он не слишком отличался от того, что я построила и сожгла, за исключением нескольких почти незаметных мелочей, которые дали мне понять: те, кто его возвёл, разбирались в этом лучше меня. По размеру хижина была такой же, и окна там же, где были в моей. Но выглядела она более надёжной. Я зашла внутрь, и следом потащился Сауэдо, всё ещё бормоча о чудесном разрезе, который он вот-вот обнаружит. В доме пока не было ничего, кроме ярко-жёлтых ситцевых штор на окнах. Они были симпатичнее тех, что висели у меня.

Я снова вышла на воздух, так ни в чём и не разобравшись, и взглянула на дорогу, что вела в Нью-Остин. Как раз вовремя, чтобы увидеть начало длинной процессии, тянувшейся из города.

Следующие полчаса прошли как в тумане.

В сумерках прибыло более дюжины повозок. Все они были полны людей, набиты едой, напитками и прочим скарбом. Прибывшие высадились и принялись за работу: развели костёр, развесили оранжевые бумажные фонарики со свечками внутри, расчистили площадку для танцев. Кто-то выгрузил механическое пианино из салуна и стоял рядом, вращая заводную ручку. Кто-то ещё наяривал на банджо, кто-то другой пиликал на скрипке, оба играли ужасно, но никому, казалось, не было до этого дела. Прежде чем я осознала, что происходит, сельская вечеринка была в полном разгаре. Корова жарилась на вертеле, истекая соусом барбекю. Иногда он капал в огонь, шипел и брызгался. По соседству разложили стол с печеньями, пирогами и засахаренными фруктами в стеклянных банках. Множество пивных сосудов торчало из оцинкованной ванны, полной льда, и люди нажирались в открытую или тайком потягивали из припрятанных бутылок. Блики костра отражались на нижних юбках и шёлковых чулках лихо отплясывавших дамочек из "Аламо", а вокруг стояли мужчины, с гиканьем и радостными криками били в ладоши или кидались в гущу танцующих и пытались затеять кадриль. Съехались все мои друзья из Нью-Остина и толпа других гостей, совершенно мне незнакомых, а я так и не поняла, по какому поводу.