На секунду мне показалось, будто я здесь единственная безоружная. На моих глазах хайнлайновец пригнулся, прячась у подножия виселицы, и принялся палить из пистолета. У него включился нуль-скафандр, окутав его серебром. Я увидела, как в него всадили очередь — почти половину рожка автомата. Он застыл. Я не имею в виду перестал двигаться — нет, он застыл, как хромированная статуя, упал, перекатился на спину, а пули всё били в него и отскакивали. Затем нуль-скафандр отключился и хайнлайновец попытался встать, но его настигли ещё три пули. Он сделался красным, как рак.

Я не поняла, почему, и не было времени на раздумья. Люди всё ещё пытались где-то укрыться от огня, и я побежала за ними, мимо опрокинутых столов, разбросанных стульев и трупа кинг-ситиевского полицейского. Я влетела в лавку тётушки Хэзел, огляделась кругом и забилась под стойку, намереваясь просидеть там, пока кто-нибудь не придёт и не объяснит, что за ад здесь творится.

Но репортёрский зуд коренится глубоко и заставляет делать глупости, когда меньше всего этого ожидаешь. Если вы никогда не были журналистами, вам этого не понять. Я вытянула шею и выглянула из-за стойки.

Могу промотать назад запись со своей голографической камеры и в точности пересказать, что произошло, в каком порядке и кто кому что сделал — но проживаем события мы совсем не так. Запоминаются несколько самых ярких впечатлений, врезаются в память беспорядочно, а то, что происходило между этими событиями, не оставляет в ней никакого следа, забывается бесследно. Я видела бегущих людей. Видела, как их разрезало почти пополам лазером, разрывало пулями. До меня долетали крики, выстрелы и взрывы, запах пороха и горелого пластика. Полагаю, любое поле боя выглядит примерно так же и доносятся с него такие же запахи и звуки.

Мне было не видно Либби, я не знала, жив ли он. Там, куда он упал, его больше не было. Зато было видно, как из загрузочных туннелей выскакивают всё новые полицейские и солдаты.

В витрину влетело что-то большое, вдрызг разбило её, упало на мороженицы и опрокинуло одну из них. Я пригнулась, а когда выглянула снова, оказалось, что это та полицейская, что пыталась меня арестовать. На руке у неё всё ещё висел Уинстон, он её почти оторвал.

Адское было зрелище… Обезумевшая от боли женщина яростно размахивала рукой, пытаясь стряхнуть пса. Но не таков был Уинстон. Из его многочисленных порезов сочилась кровь, но он не обращал внимания ни на что, кроме хватки своих челюстей. Он был выдрессирован хватать за нос быка и не отпускать ни при каких условиях. У кинг-ситиевской полицейской не было шансов.