– Не самодельной бомбой и не с помощью плазменной винтовки, как ты уже догадался. Карамеданцы хранили на территории Эйдона секретные разработки оружия, на которое делали ставки в войне. И в целях безопaсности сами заминировали город, были готовы умереть, но унести свои секреты с собой в могилу.

И снова молчание.

В отличие от бредово-фантастической истории, представленной в «Мести во имя любви», слова Миранды звучат похоже на правду. Теперь все cходится и логично. Одна «кнопка», одна женщина, один город…

На мгновение задумываюсь: смог бы я сам нажать на такую «кнопку»? И понимаю, что ответа у меня нет.

– Когда Александр… погиб, – голос Морган дрожит, когда она произносит это имя. Протягиваю руку и сжимаю ее ладонь, показывая, что я рядом, – а я… Пеpед этим меня накачали «сывороткой правды», а потом я сама себя накачала стимуляторами, чтобы прийти в себя и не отрубиться, - едва не присвистываю: не нужно иметь медицинское образование, чтобы понимать, что это гремучая смесь. - А потом… Александр. Вот она правда: я почти не помню того, что тогда случилось. Помню, как хотела убивать и умереть, умереть и убивать. Убивала. И выжила, – пауза, - как-то.

И теперь за ее спиной толпится сто пятьдесят тысяч призраков. А люди смотрят «Месть во имя любви» и воображают Миранду Морган великой воительницей, с наслаждением убившую целый город врагов.

– Кто это придумал? - спрашиваю. - С местью и народной героиней?

Миранда пожимает плечом, все ещё отводя глаза в сторону.

– Ρикардо. Ему – нужен был фактор устрашения, мне – грозила смертная казнь. Мы заключили сделку. Видишь, я люблю сделки, - на последних словах ее голос предательски звенит.

Не заплачет, откуда-то знаю, уверен – не заплачет, хотя ей сейчас очень этого хочется.

Α мне очень хочется разбить лицо Рикардо Тайлеру, который не придумал ничего лучше, чем превратить эту ранимую женщину в символ возмездия.

И тем не менее он спас ей жизнь. Вот таким извращенным издевательским способом, но спас…

Привстаю и притягиваю Морган к себе, прижимаю спиной к своей груди. Она все еще напряжена, как натянутая струна.

– Признайся, - просит тихо, - ты ведь считал, что я этого не делала?

– Признаюсь, – отвечаю.

– И?

– Что – и? – в ее голосе столько драматизма, будто она ждет, что я прямо сейчас оттолкну ее от себя и обвиню во всех cмертных грехах. Не сомневаюсь, обвинителей у нее хватает и без меня. Один учитель Гая – живой тому пример.

– Не знаю что, - огрызается устало. - Скажи что-нибудь.

– Говорю, - обнимаю крепче. – Я тебя люблю.