Голод снова подступал, но был еще терпимым. Семен держался, а чтобы дополнительно отвлечь его, мы всеми способами старались вовлечь его в беседу.
— Очень часто я думал, что он тиран, — в этот раз парень заговорил о своем погибшем во второй день прихода системы отце. — Обижался, плакал. Думал, он маму давит… Года два назад только начало что-то у меня в голове меняться, когда узнал, что его друзья по тем или иным причинам уходили из семей. А у нас все было четко. Уверен, ни отец матери не изменил бы никогда, ни она ему… Дома всегда все было. Если говорил, делал. Да, не хватало нам эмоций… Но разве в них дело? В старости же люди не испытывают того, что в юности, но живут, и за ручку ходят, и в парках обнимаются…
Он взял паузу и сделал маленький глоток предназначенной ему доли воды. А я в это время переглянулся с таким же офигевшим Коляном. Ничего себе размышления у этого обычно молчаливого двадцатилетнего пацана. Будто бы прожил пятьдесят лет и постиг дзен.
— А после его смерти, когда вы нас позвали, всю ночь с мамой про него говорили. И оказалось, что все ее подруги ей завидовали. Не все признавались, но это было заметно. Они своих тряпок презирали, а она уважала… Жаль, он умер. Он бы влился в команду.
Семен умер.
В принципе теперь, когда первая паника прошла и пришел тяжелый опыт, мы могли протянуть еще сутки, но парню не хватало воды, и большой пользы от еще суток его мучений не было.
В этот раз еда не пропала.
— Точно не хочешь, Владик? — Колян поигрывал ножом и с ухмылкой смотрел на друга.
— А ты поди уже слюной подавился, — отмахнулся Шизоид и посмотрел на меня. — Ужас, скажи этому дураку, что ради вас стараюсь.
— Молот, отстань от него.
— Эх… Может хотя бы ручку отрезать?
— Себе и отрежь, мясник.
— Молот, я серьезно! Отвали от него.
Колян заржал и бросил нож в ведро.