В итоге осчастливить девушку‑консультанта нам не удалось. Алеката воспротивилась брать то, что уже у неё есть. Хорошо, что уговорил выйти из примерочной в том комбинезоне, в котором она в неё вошла. В итоге я купил перчатки, шапочку и шарф. Уговорив её ничего не копировать, а изучать, как покупают вещи земляне. Слово «изучать» ей понравилось, она согласилась играть по моим правилам, не нарушая их. Но когда я захотел поменять ярко‑красные перчатки на другие, она вцепилась в них, как истинная женщина, с восторгом оценив необычно мягкую выделку кожи. Она их перебирала в руках, несколько раз провела перчатками по щеке и выглядела при этом абсолютно довольной.

А потом была фотоохота. Алеката кралась от куста к кусту, выжидала оленя, которого вспугнул егерь, и снимала на фоторужьё. Всё было подготовлено идеально: зимнее зверьё красовалось перед Алекатой, а она только успевала снимать. Потом мы сидели в гостинице «Лесной пикник», но прежде она долго ходила вокруг деревянного сруба: дом, сложенный из цельных брёвен, удивил её. Камин, около которого Фил неустанно травил анекдоты, видимо, желая заполучить внимание моей девушки, тоже показался ей чрезвычайно интересным.

— Стоп, такое ощущение, что я кое‑что припомнил: иногда она смеялась невпопад, видимо, не совсем понимая тонкости приколов в нашем языке, — вдруг оживился Филипп.

— Ты это додумал как психолог, но не вспомнил, — обрезал с усмешкой Егор.

— Я тогда рассказал «бородатый» анекдот: «Охотник на уток после осечки расстраивается, а вот охотнику на медведей после осечки расстраиваться некогда». Она не уловила тонкий юмор. Слово «осечка» ей было незнакомо. И я смоделировал этот момент для Алекаты с помощью ружья.

— Точно. А она выразила сожаление, что мы пещерные люди, потому что убиваем зверей ради пищи. Что это, Филипп? Я, кажется, кое‑что вспомнил тоже, — Егор выглядел ошеломлённым. — Данила, ты играл на гитаре и пел, и она не сводила с тебя глаз, грея у камина замёрзшие пальцы.

— И что я пел, Егор, помнишь?

— Ты исполнял очередной шедевр о зиме, костре и друзьях, твоя новая песня. Да, точно.

— Егор, да ты просто додумал историю как любитель бардовских мотивов, но не вспомнил, — съязвил Филипп.

— Эх, ребята, не собраться ли нам на охоту, — потёр руки Егор, проигнорировав «месть» Филиппа.

— Поздно вечером, — продолжал Данила, — когда зажглись на небе звёзды, я разжёг костёр в мангале, она сняла перчатки, отдала их мне и поднесла руки к костру. Я сунул перчатки в карманы своей охотничьей куртки и своими ладонями накрыл её ладони, а потом легонько сжал её пальцы, гладил их, дышал на них и тихонько целовал, а она говорила, что мужчины‑земляне — самые сумасшедшие влюбленные и что ей это очень нравится. А потом мы смотрели на звёзды, я обнимал её за плечи, а она рассказывала мне какие‑то удивительные факты о космической системе транспортных развязок в нашей галактике Млечный Путь, но я почти ничего не слышал: я смотрел на её губы и думал, как бы её поцеловать. И я сделал это. Когда же я оторвался от поцелуя и посмотрел на Алекату, она облизала губы, смешно причмокнула и продолжила свои истории, показывая пальцем на что‑то в небе, а я просто смотрел на звёзды и думал опять о своём… И тут она приблизила губы ко мне сама, и я утонул в её синих глазах, таких просящих и таких прекрасных, со всей страстью я стал целовать её, а звёздное небо, оно просто на миг перестало существовать для нас. Что же касается перчаток, они остались в карманах моей куртки, никто о них так и не вспомнил.