После наших разговоров я продолжаю считать необходимым отстаивать свою позицию и о Молчанове, и об определении пролетарской литературы, но, по совести говоря, ежели бы я имел возможность, то я бы многое изменил в тоне, за который Вы меня упрекали.

А участь ругателей Горького действительно была незавидна. В декабре 1929 года было даже принято постановление Полютбюро ЦК ВКП(б) «О выступлениях части сибирских литераторов и литературных организаций против Максима Горького», фактически запретившее ругать Горького:

ЦК ВКП(б) считает грубо ошибочными и граничащими с хулиганством характеристику выступления М. Горького, как «выступления изворотливого, маскирующегося врага», и обвинения М. Горького в том, что он якобы «все чаще и чаще становится рупором и прикрытием для всей реакционной части советской литературы».

А Авербах….

Авербах принялся налаживать отношения с Горьким.

И ему это удалось.

***

А теперь мы из 1928 года переносимся в судьбоносный для РАППа 1932 год.

В январе 1932-го Леопольд Авербах гостит у Горького в Италии, в Сорренто.

После его отъезда в конце января едва ли не все корреспонденты Алексея Максимовича допытываются у классика – ну что? Ну как? «Показался» вам Авербах или не «показался»?

Нарком Ягода в феврале интересуется:

«Как Авербах? Правда, ведь Вы изменили свое мнение о нем, я ужасно рад, что Вы при более близком знакомстве с ним изменили свое отношение. Я в этом не ошибся.

У него, конечно, много отрицательных сторон. Мы о них с Вами говорили, но парень он способный. Пребывание у Вас ему много дало, много ему надо работать над собой, и работать систематически, а не так, как до сих пор. Ведь эти «малыши», поднятые революцией на гребень ее, только сейчас начинают понимать, что багаж у них не совсем полный и что нужно очень много работать над собой. У Авербаха слишком много было самоуверенности, самовлюбленности, нетерпения и некоторой доли бахвальства, и вот этот юноша у меня на глазах менялся, ведь мы с Вами почти не расходились в оценке его еще давно, в 29 году.

Я был уверен и знал, что партия наша его здорово помнет и выровняет — так оно и вышло. Способный он человек».

А в марте Фадеев пишет очень трогательное письмо классику о своих литературных соратниках и их предводителе:

«Особенно же обрадовало меня Ваше письмо потому, что Вы правильно оценили Авербаха. Признаться, я боялся, что некоторые его внешние манеры — известная его крикливость и элементы «ячества», в которых, однако, больше биологической любви к жизни и ребячества, а корыстного не больше, чем во всех людях, — оттолкнут его от Вас. Но Вы оценили его правильно. Он — прекрасный товарищ, в литературе работает не случайно, предан этому делу, и работа его исключительно полезна.