Это она произносит уже тихо.

Но лес… лес еще и луг немного, пусть не тот самый, полуденный, но этот вот, сухой, тоже. И крохотные ястребиночки ловят каждое произнесенное слово.

— Ладно, — выражение лица девушки меняется. — Как хочешь… я иду к тебе. И мы поговорим, верно?

Шаг.

Длинные каблуки пробивают сухую землю, вязнут в ней. И она недовольна. Но идет. Идет и улыбается. Она касается лица мужчины, ласково так.

— Я ведь люблю тебя, — говорит она, и травы чувствуют ложь.

Слышат её.

Они шелестят, и шелест этот подхватывают листья.

— А ты меня совсем не любишь… ты говорил, что сделаешь для меня все! А не хочешь и малости.

— Убить отца — это малость? — он успевает перехватить руку. — И брата?

— Они нам мешают.

— Чем?

— Всем. Разве ты не достоин встать во главе стаи? Получить…

Он сжимает руку.

— Что ты… мне больно! — в её голосе мелькает страх. А мужчина… я чувствую, как у него ломается там, внутри. Он перемалывает себя, раздирая на части. — Послушай… они тебе не нужны… они тебя не ценят. Задвигают. А ты… ты получишь власть. Станешь во главе рода. Поверь, никто не посмеет…

Он отталкивает женщину и та падает на зад.

— Да как ты…

А его корежит.

Это некрасиво, когда кто-то меняет форму. Это даже жутко, если подумать. Особенно, когда оборот такой, спонтанный, мучительный и пахнущий кровью.

— Я запретила тебе оборачиваться! — голос девчонки срывается на визг. — Я…