— Тоже всё хорошо, хвала Арионну, сударь! Живут как птички божьи, чесслово! И она, и малютка. Мы все на них не нарадуемся!

— Погоди! — Линду показалось, что его наотмашь ударили мешком. — Как ты сказал? Малютка?.. Что за малютка?

— Доченька её ненаглядная, Риззель, — умильно заулыбался северянин. — Вы что же — не знали ничего?..

Гость изумлённо взглянул на Линда. Разумеется, Хэддасы изо всех сил берегли тайну рождения Риззель, и никто из них ни слова не проронил о Линде, однако дворня их была хоть и не шибко образованной, но всё же неглупой. Бедняжка Динди до недавнего времени жила затворницей в имении, так что подозреваемых было, мягко говоря, немного. А уж скорый и внезапный отъезд Линда ещё больше подтвердил подозрения.

В общем, никто не сомневался в том, что Ворлад-младший был отцом ребёнка, однако, похоже, им и в голову прийти не могло, что он ничего не знал об этом спустя больше чем год после рождения Риззель.

Сам же Линд некоторое время сидел, тупо уставившись на человека, нечаянно сообщившего ему столь важную весть. Он был ошарашен настолько, что словно бы позабыл все слова. И почему-то в голове неотвязно крутился образ младенца, задушенного собственной матерью.

У него есть дочь… Как в это можно поверить?.. Его дочь… Риззель… Это имя сразу же намертво впилось в память. Он тут же представил себе эту девочку, лежащую в детской кроватке, однако же рассказ Логанда оказался столь травмирующим для него, что вскоре он вновь видел посиневшую кожу младенца и сведённые в вечной судороге маленькие пальчики.

Понимая, что молчание затягивается и становится нелепым, Линд сделал единственное, на что сейчас был способен его разум — встал и вышел, оставив озадаченного гонца наедине с Дырочкой, чьё грозное лицо не предвещало для него ничего доброго.

Линд же вернулся в свою комнату и рухнул на кровать. Он пытался привести мысли в порядок, но удавалось это с трудом. Сейчас ему казалось, что он всегда чувствовал что-то, всегда подозревал, что Динди родила ему дитя. А ещё он ощущал оглушающую растерянность, совершенно не понимая, что ему делать дальше.

Пытаясь понять, что же он сейчас чувствует, юноша приходил к выводу, что явно не испытывает того щемящего восторга, так красочно описанного Логандом. Говоря по совести, он вообще не ощущал какой-то особенной привязанности к ребёнку — скорее уж страх, что тот может каким-то образом серьёзно повлиять на его жизнь. Это неведомое дитя казалось ему страшной обузой, едва ли не угрозой.

Внезапно ему вспомнилась Кимми, и холодный пот прошиб бедолагу. Как он расскажет об этом ей? Мало ему того, что надо будет как-то объяснить категоричный отказ отца, так теперь ещё и это!.. Тут уж поневоле возропщешь на богов за то, что взвалили на него такую непосильную ношу! Конечно же, Линд, как и любой юноша его возраста, считал, что его тяготы тягостнее, а испытания более испытующие, нежели у прочих.