— Телепатия, что ли? — уточнила она.

— Телепатия… Ксавьер со своим Церебро нервно курит в сторонке по сравнению с ними… Это ж боги! — не повышая голоса ответил я. — Полный доступ ко всей твоей жизни, к каждой мельчайшей, когда либо появлявшейся мысли и мыслишки, все самые потаенные уголки, все самые постыдные тайны, все самые сокровенные чаяния и надежды, все, что ты даже от самой себя скрываешь. Все, полностью, до мельчайших подробностей, то чего ты и сама-то уже не помнишь… — не меняя тона, говорил я.

— Так ты на это обиделся? — воскликнула она.

— Ты не поняла, — оторвал взгляд от огня я, подняв его на нее. Тяжелый такой взгляд. — Я ко всему этому иммунен. А вот ты — нет, — выдерживая паузу, продолжал смотреть на нее я. — Вот и подумай теперь: где твои собственные мысли, а где не совсем.

— Ты!.. Да ты!! — аж задохнулась от возмущения Рита. — Ты!… Мудак! — бросила мне в лицо она и убежала в сторону шатра. Я лишь пожал плечами. Снова повисла тишина, нарушаемая только звуками ночи и потрескиванием наломанного сухостоя.

— Страшные вещи ты говоришь, — с остановившимся взглядом сказал Император. Я с недоумением посмотрел на него.

— Ладора… Ведь не единственная богиня, — пояснил свою мысль он, немного взяв себя в руки.

— Эта? Стриженная под мальчика? — уточнил я. После той наглядной демонстрации, называть чьи либо имена: богов, демонов, ангелов было стремно. Император кивнул.

— Крайне неприятно чувствовать себя марианеткой… Даже не так, куклой, что кукольник натягивает на руку.У марионетки хоть шанс есть на то, что нить не выдержит веса и оборвется…

— Остается только вырастить зубы в необычном месте и откусить руку по локоть, — вяло пошутил я. Лично меня такая их с Гельзой ситуация не касалась, так что особого сочувствия к Стасу я не испытывал, хоть и понимал, насколько его сейчас бесит предположение о собственной несамостоятельности. Для его эго, это должно быть тяжелейший и крайне болезненный удар. Примерно такой же, как получил я совсем недавно.

— Ладно, пойду я, — задумчиво ответил Император, поднимаясь со своего места.

— Иди, — пожал плечами я. Зорич ушел, я остался. И сидел еще долго, пока наломанный мной сухостой не кончился. Тогда просто сидел, пялясь на звезды. Хотелось музыки, спеть или сыграть что-нибудь лиричное, долгое, красивое и протяжное, но играть я ни на чем не умею, тем более петь. Да и инструмента никакого под рукой нет.

Эх! Как пелось в одной старой песне: "А утро было зябким, как щекотка,

И голосили третьи петухи.

И были так нужны стихи и водка

Стихи и водка, водка и стихи…"