«Ты слишком легкомысленна, дорогуша».

Зачем он сказал ей это тогда? Сказал в пылу глупой, начавшейся с какого-то полного пустяка ссоры – не думая о последствиях, не пытаясь дождаться, пока уляжется первый всплеск эмоций.

Зачем?

Если бы не эта фраза, Агнешка в тот день осталась бы дома. Не хлопнула бы дверью, не села бы в тот чёртов самолёт. Не ушла бы, чтобы больше никогда не вернуться…

…а дальше были бесстрастные голоса новостных комментаторов, отчаянно сжимающееся сердце, звонки на горячую линию и бессмысленная надежда на то, что, может быть, она всё-таки не успела…

Ян почти не плакал. Стиснув зубы, он с головой погрузился в работу. Оставил плановую хирургию и смену за сменой проводил в отделении экстренной. Операции отвлекали, коллеги поглядывали на него с уважением – парень-кремень, такое горе, а он не падает духом, трудится как проклятый. Качали головами: у тебя железные нервы, Ян. У тебя золотые руки. Знаешь, как люди говорят: кого пан бог сотворит, того уж не уморит.

А он просто-напросто не мог по-другому.

Вечером того дня, когда Ян узнал о крушении, ему приснился огромный раскалённый каменный лаз, узкий, как шкуродёры в Западных Татрах, куда он и Агнешка однажды ходили в поход со спелеологами.

Во сне он извивался всем телом, вытянув руки и пытаясь ползти вперёд, обдирал кожу и обламывал ногти о невыносимо горячий крошащийся камень. Трясясь от ужаса, ощущал, как волосы начинают трещать от жара, как чьи-то острые зубы впиваются ему в пятки, отрывая куски мяса. А потом вдруг увидел длинную, покрытую твёрдым скользким панцирем тварь, которая, перебирая суставчатыми лапами, подползала всё ближе к его лицу и тянула к нему уродливые, покрытые слизью клешни. «Твоя вина», – прошипела тварь.

Ян проснулся с криком, дрожа от озноба и глубоко дыша. По брусчатой мостовой за окном с шорохом проехала машина; длинный и острый, словно сабля, луч от её включённых фар, проникший сквозь стеклянную балконную дверь, торопливо скользнул по потолку. Ян встал и босиком вышел из спальни, внутренне сжимаясь от каждого скрипа рассохшихся половиц под ногами и включая везде свет, потом подошёл к кухонному бару, достал стоящую там уже не первый год бутылку домашней зубровки, в незапамятные времена подаренную отцом Агнешки, трясущимися руками откупорил пробку и жадно хлебнул прямо из горла, чувствуя, как медленно немеет обожжённая глотка.

С этого дня они стали приходить к Яну каждую ночь.

Иногда он видел себя запертым в тесном деревянном ящике, сквозь щели в котором сыпалась земля, и чувствовал, как тонкие чёрные змейки со светящимися алыми глазами ползают по нему в темноте, пытаясь забраться ему в ноздри, в рот и в уши. Мужчина бился в судорогах, кричал и задыхался, но пробуждение никак не наступало и не наступало.