Войдя в палату, она окинула помещение быстрым взглядом, на мгновение задержав его на тумбочке, на которой стояла корзина фруктов.

— Что-то уныло у тебя в палате. Нет свежего воздуха, приятных глазу красок, поводов для оптимизма. Онода, найди вазу с цветами, — распорядилась, имея в виду прямо сейчас, а не когда-нибудь потом. — Хоть немного оживим обстановку.

Удивлённая помощница не стала переспрашивать, просить подождать, пока она съездит в магазин и купит их. Тем более, не стала ругаться на неожиданные капризы начальства. Уже привыкла к ним. Онода тихонько вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь, отсекая нас от больничного шума, создавая иллюзию уединения.

Несколько минут Киоко расспрашивала о моём самочувствии, с тревогой отметив для себя странную напряжённость и беспокойство пациента, определённо что-то от неё утаивающего. Я боялся, что персик ещё сильнее пропитает своим соком больничную пижаму, поэтому старался лишний раз не шевелиться, а то вдруг он ещё скатится и заодно придётся менять постельное бельё. Мне и так потом неудобно будет извиняться перед медперсоналом, а если ещё и трусы придётся снять, запасных-то у меня нет, тем более.

Пока мы разговаривали, Онода быстро пробежалась по соседним палатам. Найдя в одной из них искомое, договорилась о покупке вазы с цветами, не жалея денег. Потом эти траты спишет на представительские расходы.

Посмотрев на принесённое, к большому облегчению помощницы, а то Онода боялась, что придётся повторить забег, Киоко одобрительно кивнула. Забрав вазу, директор лично поставила её на самое видное место, на тумбочку, стоящую рядом с кроватью. Чтобы освободить место, она сняла опустевшую корзину с фруктами, попросив Оноду выкинуть этот ненужный мусор.

Переключившись на «больного», ставшая вдруг строгой Киоко принялась задавать вопросы, опережая мои, выясняя, что же случилось на самом деле? Кого я там таскал на плече, лапая за задницу? Как их зовут? Вновь повторил свою историю, в который раз за день. Как и до этого, что-то недоговаривая, что-то преуменьшая. Я не видел в совершённом поступке чего-то особенного или героического, но при этом и не желал спорить с людьми, переубеждать их. Дальше наш разговор застопорился. Мы просто не знали, о чём ещё поговорить? Это вызвало странное ощущение некоторой неловкости, умноженной на моё желание поскорее остаться одному. Что намного хуже, внимательная Киоко больше не могла «не замечать», как я натягиваю одеяло, что-то под ним пряча. Моя неподвижность и крепко сжатые пальцы говорили сами за себя.