— Ага, не без этого… А что там за девочка у нас в подвале?

Шарби, умудрившийся забыть про это, вскочил.

— Я думаю, мы поговорим на месте… Ложитесь спать без меня, я освобожусь глубокой ночью. Балора, пошли!

Они спустились в подвал.

— Что ты хочешь сделать с бедняжкой? — воскликнула Балора увидев рабыню полностью голой и привязанной к станку для наказаний.

На основании станка были разложены плети и пыточные инструменты.

— А это мы сейчас выясним.

Шарби обошел станок и взглянул Корине в лицо.

— Не бейте меня, господин Лорд! Я буду верно служить вам и без предварительного наказания! — взмолилась она.

— Послушай мою историю, Балора. Мне тогда было около семи лет. Я, вообще, почти не задерживался на одном месте: меня то и дело перепродавали. Чем я только не занимался… А в этот раз мне выпала работа на кухне. Меня посадили перебирать крупу — лучше занятия и придумать было нельзя: я сидел в тепле, работа была легкой, и за ошибки наказания я не ждал. Ну, попадется кому в каше шелушинка, так он ее выплюнет, и все! Старшая повариха была тоже рабыней и меня не обижала. Но на второй день в кухню зашла надсмотрщица из рабынь и увела меня в свою каморку. Там она раздела меня догола, гладила и говорила, какой я хорошенький, а потом…

Его рассказ был прерван диким криком. Корина билась в веревках и кричала так, что у Шарби и Балоры зазвенело в ушах. Балора метнулась к станку, схватила лежащий там кляп-грушу, воткнула его рабыне в рот и расщелкнула его. Крик стих, сменившись мычанием.

— Потом она вдруг выхватила их горящего очага железный прут с деревянной ручкой и ткнула им меня в бок, — продолжил Шарби повысив голос, чтобы перекричать Корину. — Вот, смотри.

Он задрал куртку, рубашку и майку, обнажив шрам пониже подмышки.

— Как я тогда кричал… Не знаю, как я не сошел с ума от такой боли. Она вышвырнула меня в коридор, голого, кричащего… Не помню, как я добрался назад. На следующий день ожог очень болел, повариха мазала его маслом, но помогало плохо… Я старался работать, потому что это отвлекало меня, но боль все равно была очень сильной. А вечером она пришла опять. Повариха попробовала заступиться за меня, но только получила удар хлыстом. А эта, — он кивнул на дергающуюся рабыню, — привела меня к себе, опять раздела, сказала, что ей нравится, как я кричу и начала стегать меня хлыстом. Я плакал и кричал, особенно когда хлыст попадал по ожогу, а она смеялась… На следующий день я решил терпеть: если ей нравятся крики, может, если я не буду кричать, она от меня отстанет. Но после того, как я стерпел несколько ударов, она ласковым голосом назвала меня «маленьким упрямцем», долго гладила меня и сказала, что сейчас проверит, глубоко ли ее прут войдет мне в зад… А что бы мне не было холодно, она его нагреет… Прут накалялся, а я ждал смерти — что еще можно было ждать? Это очень тяжело, Балора, готовиться к смерти, будучи ребенком. Но тут в комнатку зашел наемный надсмотрщик. Он ударил ее по лицу, сказал, что не позволит, чтобы она опять занималась таким. Он увел меня, а наутро меня увезли оттуда и продали. Эти воспоминания были погребены где-то глубоко-глубоко, но когда сегодня мы проезжали мимо этого места, я все вспомнил. Управляющий имением подарил мне ее. И вот…