Слабость мысли и неумение размышлять над собой делают слишком многих людей не вполне людьми, лишают драгоценных даров ради бега вперед, только вперед. Он познал годы помрачения, жил лишь ради сегодняшнего дня. Готов был считать себя дураком, ибо так было легче.

Боль в запястьях стала тупым биением. Он содрогался от кровопотери и, наверное, лихорадки. Тело простерто на плоской скале, затылок у голого камня, он смотрел ввысь, пока день наливался теплом. Слышал, как снимают лагерь, слышал, как ушли саэмды - всей массой, до рассвета. Глубокий ритм движения, шаги по камням, плач младенцев и крики детей. Но затем появился новый звук, очень издалека, откуда-то с севера. Гром. Треск в воздухе, словно били молнии, и барабаны, от которых дрожали скалы.

Но в окружении звуков он думал о безмолвии. Это когда треск рогов в ветках и сучьях прекращается, когда зверь показывается, лежа на боку, тяжко дыша и теряя кровь. Безмолвие за светом, светом, что улетел за миг, оставив пустые тусклые глаза.

Он помнил последние охоты, как вставал над тушей, готовый выполнять привычную работу: сдирать шкуру, потрошить и разрубать - и застывал, оглушенный безмолвием, ревевшим в ушах как поток крови. Он осознавал, что стал носителем тишины, стал оружием против Воли, что за ним остается недвижная пустота.

Сюнидов было немного - сравнительно с просторами, которые они считали своими. Они осели на земле, охотились лишь на стада, мигрирующие с севера. Они держали коз, лошадей и странных косматых коров, и свиней. Охота перестала быть необходимостью.

Дамиск участвовал в истреблении стад южнее, не в стране сюнидов. Животные не возвращались в горные леса по исходу лета, но вряд ли это ослабляло сюнидов. Тут были иные причины.

Да-да, конечно. Он понимал. Сюниды не были слабыми, их было просто слишком мало против пришлых южан.

"Мы были носителями безмолвия. На время. До топоров и пламени, дорог и телег".

Глупые оказались умнее, они не оглядывались. Мудрецы не могли не оглядываться и страдали. Так люди делились надвое. Дамиск завидовал глупцам, выражению тупого непонимания, которое видел в их глазах, читал на лицах. "В конце всего мудрость становится воплем".

Железные штыри вонзили в камни, проткнув его запястья и голени. Раздели догола, кожа пылала от холода. Теблоры оставили его одного. Оставили Воле.

Горы не рушились. Небо не отводило взор. Не появились облака, желающие оплакать его. Единственной компанией были кусачие мухи. Грудь вздымалась и опадала, вздымалась и опадала. Кровь залепила ноздри, стучала в висках. Во рту пересохло, губы потрескались. Сломанное запястье - заботливо стянутое ремнями, дабы он не оторвал предплечье, оставив кисть на скале - почти онемело и казалось неживым.