Дождь не прекращался, шелестел по капюшону, река шумела со странным умиротворением.

— Рыба полосатая, — пробормотала сойка и, раздраженная, направилась назад, вспомнив, что забыла забрать из караулки кастрюлю. Если не вернуть — завтра на кухне при храме будет нескончаемое стенание.

В этой части столицы огни горели оранжевым обычным пламенем. И если Лавиани хотелось взглядом прикоснуться к Вэйрэну она задирала голову к небу. Башен из-за непогоды видно не было, хотя сойка кожей ощущала, как они возвышаются над городом, на склонах утеса, с которого вниз падает Брюллендефоссен. И видела где-то там, скрытое за тучами, бледно-синее сияние из окон правой твердыни Калав-им-тарка.

В дверь Требухи пришлось стучать довольно долго, прежде, чем отодвинулась заслонка маленького окошка.

— Чего надо?! — Почти тут же ее узнали: — А. Ты. Что такое?

— Кастрюлю забыла. Отправили назад. Открой.

Ее впустили в тепло, и она была рада наконец-то уйти с дождя. Вся накидка вымокла, и сойка отжала ее край, хотя это мало помогло.

— Кого принесло? — чернявый сержант, услышав, что дверь хлопнула, выглянул из столовой.

— Посуду оставила, — объяснил солдат.

— Внизу? — спросил у нее сержант.

— Внизу, — сокрушенно вздохнула сойка.

— Забирай, — махнул командир. — Дорогу помнишь.

Она прошла через столовую. Четверо пили уже не разбавленное, а вполне себе крепкое вино, раскупорив пузатую бутылку из темного стекла. На нее глянули и, чуть помедлив, решили убрать бутылку.

— Кому мне говорить об этом? — успокоила она их. — Да и зачем? Погода отвратительная, я бы сама с радостью приняла, да у меня от него болит голова.

Они заулыбались:

— Храни тебя Вэйрэн, добрая женщина.

Лавиани благодарно кивнула. Ибо любое пожелание — дар, от которого неразумно отказываться.

— Все хотел задать вопрос, — сказал один из солдат, обращаясь к ней. — Татуировки у тебя на ладонях. Бабочки. Это что?

Сойка показала всем заинтересованным руки:

— Ошибка молодости. Я из Пубира, а там такой товар хорошо продается. В молодости я была горяча.