— Я готовилась. И не спорь. Я знаю, куда ты хочешь уйти и зачем. Знаю: оттуда нельзя вернуться. Я не такая глупенькая, как тебе кажется, и я уже всё решила. Я слышала, что говорили в больнице. Там говорили: с такой болезнью, как у меня, долго не живут. Так что не всё ли равно, где я умру, когда лекарства закончатся?..

Лиза неожиданно всхлипнула, шагнула вперёд и, обхватив Алексея, уткнулась ему носом в рубашку.

— Дядя Лёш. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать, зная, что ты уже тоже умер, где-то там далеко, в прошлом, а я даже не знаю где. Возьми меня с собой, дядя Лёш. Давай мы уйдем вместе. У меня больше никого нет, кроме тебя. И я не хочу, чтобы чужой дядька делал мне в попу уколы…

Плечи девочки вздрагивали, в голос прорезывалось рыдание. Трифонов осторожно гладил её по голове и просто не знал, что сказать. В глазах неожиданно защипало, но он не мог поднять руку, чтобы убрать невидимую соринку…

— Что ты берёшь с собой?

— Иголки, ножницы, нитки, обувь, одежду.

— Ты растёшь, и скоро всё это будет мало.

— Я буду перешивать. Нас в школе учили.

— Обувь так просто не перешьёшь.

Лиза отстранилась от Трифонова и смущённо потупилась.

— Прости, дядя Лёш, я не подумала. Наверное, надо попросить у соседей. Или купить.

— Покупать поздно. Мы лучше вот как сделаем. Пойдем в чулан и посмотрим. У Тамары размер был на два раза больше, чем у тебя. Фасоны, конечно, не новые, но думаю, тебе подойдёт…

* * *

Экспедиция началась на день раньше, тридцатого марта в субботу. В воскресенье на дачу должен был подъехать Михалыч, и Алексей не хотел, чтобы тот поднял тревогу раньше положенного.

На закрытый пять лет назад полигон ТБО въезжали со стороны Долгопрудненского кладбища. Трифонов не без оснований считал это место практически идеальным вариантом для «обратного сдвига». Во-первых, свалку отлично видно от МКАД, и ее внезапное исчезновение незамеченным не останется, во-вторых, люди, с высокой степенью вероятности, не пострадают, и, наконец, в-третьих — до Вешек, где должен произойти «главный сдвиг», отсюда по прямой около четырех километров — немного даже по меркам далекого прошлого, со всякими встающими на пути реками, деревьями и холмами.

На кладбище «буханка» проехала без проблем. Трифонов сунул ксиву под нос охраннику, ворота открылись, УАЗ покатился к южному краю погоста. Людей было, действительно, мало. А в девять вечера, на которые Алексей настроил флибр-генератор, их там и вовсе не будет, кладбище закроется, бродить меж могил и попадать под удар будет некому.

Машина остановилась возле пролома в заборе. Наружу здесь никто не ходил. Лезть через грязь на искусственно созданный холм дураков не было. На территории свалки даже вороны перестали летать. Летом мусорные горы засыпали землей, за зиму она проседала, на следующее лето рекультивация повторялась, и с каждым годом полигон всё больше и больше напоминал обычный поросший кустарником холм. Единственное, что отличало его от таких же природных — это выстроенный вокруг бетонный забор с протянутой поверху «егозой». Со стороны кольцевой дороги, речки Бусинки и Лихачёвского шоссе его худо-бедно латали и поддерживали в рабочем состоянии, со стороны кладбища — просто махнули рукой. От кого там, спрашивается, ограждаться? Не от покойников же.