Потом сознание снова «мигнуло», и я обнаружил, что лежу на верхней полке парилки, а где-то рядом переговариваются девчонки. Смысл их слов от меня ускользал, но я чувствовал интонации. А через какое-то время ощутил и ласковое прикосновение к голени, приятно согревшее душу. К сожалению, поднять голову не получилось: мышцы шеи напрочь отказывались слушаться. Зато не подвел слух, дав возможность определить, что у меня в ногах расположилась Лера. Тут сознание, включившееся от силы процентов на десять, напомнило, что это правильно. И «посоветовало» закатить глаза под самый лоб, чтобы увидеть Таньку.

Увидел. Левую руку, левое плечо и левую грудь, местами прикрытые мокрыми волосами. Порадовался, что блоггерша рядом, загнал куда подальше проснувшуюся тоску по Настене, Джинг и Эрике, скосил глаза вправо, наткнулся взглядом на коротко стриженый затылок и шею Росянки, привычно оккупировавшей нижнюю полку, и удовлетворенно закрыл глаза.

Перемещение из сауны на массажный стол помню, но очень смутно. Уверен, что шел сам, но маршрут и лица помощницы, на плечо которой я иногда заваливался, в памяти не сохранились. Зато сохранилось то безумное ощущение утраты, которое ударило по нервам в тот самый момент, когда я услышал голос Григория Ивановича и понял, что мять меня будет он, а не Джинг. И ласковые прикосновения Голиковой, пытавшейся оттянуть на себя мою боль.

Потом был очередной провал, а за ним и миг прозрения, одновременно с которым ко мне вернулась способность соображать. Поэтому на грусть в знакомом голосе я среагировал автоматически. А через несколько мгновений даже сообразил, о чем идет речь:

—…жаль: за мной вот-вот заедет старший брат с женой и маленькими детьми, так что просить их подождать я не смогу.

— Тимур, заходи — я уже более-менее оклемался! — кое-как справившись с непослушным языком, предложил я, услышал звук шагов, затем шелест закрывающейся двери и сфокусировал взгляд на парне, появившемся в поле зрения.

— Я все, отработал договор и возвращаюсь домой, во Владикавказ. Хотел перед отъездом попрощаться… — опустившись на вращающееся кресло, сказал Карсанов.

Едва заметный осетинский акцент, появившийся в голосе, однозначно свидетельствовал о том, что боксер волнуется. Поэтому я приподнял голову, поймал его взгляд и потребовал:

— Рассказывай!

Он сжал пудовые кулаки, чуточку поколебался и поинтересовался, какое впечатление осталось у меня от него, как от спарринг-партнера. Память как-то уж очень быстро сложила в одну кучу его нынешнее волнение, неизменную пунктуальность, фантастическую добросовестность, готовность работать со мной хоть круглые сутки, состояние одежды и обрывки разговоров тренеров, после чего одарило пониманием. Так что на озвученный вопрос я ответил распространеннее, чем собирался: