— Здорово, Алексей Иваныч, вон, видите, событие-то какое прискорбное…

— Давно они тут, Федор Михеич?

— Недавно… с полчаса будут. А вы уже из больницы выписались?

— Сам ушел! — старлей заторопился к сгоревшей бане. Калашеев как раз откинул рогожу с чего-то, лежавшего на земле, и задал вопрос одутловатому выпивохе. Тот бросил быстрый взгляд вниз, энергично закивал головой и кинулся к ближайшим кустам. Оперуполномоченный подозвал последнего из компании свидетелей, высокого, красивого парня со сросшимися черными бровями. Старлей был уже совсем рядом и расслышал ответ свидетеля.

— Ну, он… Кому ж еще? Зуба те два еще я ему выбил, так что он…

— Спиридонов! — громко окликнул Иванченко. Чернобровый обернулся. Старлей, поравнявшись со свидетелями, быстро и сердито заговорил:

— Ты чем похваляешься, Спиридонов? Зубы выбить, это, к твоему сведению, нанесение телесных средней степени тяжести… Ответить и за это хочешь?

— А при чем тут? — возмутился чернобровый. — И кто обвинять будет? Он уже не подаст, — Спиридонов кивнул в сторону лежащего на земле предмета, который опер уже снова прикрыл рогожей. — К тому же он и сам мне скулу рассек, — чернобровый провел рукой по щеке, — так что квиты.

— Свидетель, — резко сказал Калашеев, — с участковым так не разговаривают. И здороваться будет Пушкин?

— Ох, простите, начальник, — картинно склонился в поклоне Спиридонов. — От меня еще чего надо? Есть еще вопросы?

— Нету, — сухо сказал Калашеев, — свободны.

— А у меня есть, — Иванченко жестом остановил чернобрового. — Спиридонов, ты хоть помнишь, что обещал? И помнишь, что я тебе обещал? Что в следующий раз беседой не ограничусь. Мало того, что Богородицкое от тебя плачет, что ты в Калиновке делал?

— А-а, я понял. Старуха Маркова жалилась? И вы этой выжившей из ума бабке поверили?

— Какого черта ты у нее на бутылку вымогал? Совесть есть?

— Я не вымогал, а культурно просил взаймы. Чем она докажет?

— Просил взаймы! У тебя жена ребенка ждет, а ты…

— Ну, Машка мне не жена, это раз. Дите свое не брошу, это два. Это моя личная жизнь, начальник, это три.

— Тьфу, — сплюнул участковый. — У тебя, вон, человек в бане сгорел…

— Сам виноват, что сгорел. Я его в огонь не пихал. Я сам урон понес, имущества лишился…

— А крышу зачем унесли? — вмешался в разговор Калашеев. — Это улики.