— Послушайте, — начал он, и вдруг сообразил, что фамилия жены Спиридонова начисто вылетела у него из головы. — Мария… Маша, ну что ты тут забыла? Не место это для женщины в таком положении. И муж как бы твой не возмутился.

Мария подняла к нему бледное лицо. Старлею всегда казалось, что у жены Сергея были испуганные овечьи глаза, но в этот раз, увидев ее вблизи, он поразился. Беременность ли придала ее чертам некое очарование, но девушка вдруг напомнила мадонну. Ее черные глаза были, как два колодца, некогда отразившие сияние далекой звезды, и теперь лучившиеся этим отраженным светом. Старлей не отличался поэтичностью натуры и сам не понял, как такое сравнение пришло ему в голову.

— Алексей Иваныч, можно поближе подойти?

— Маша, ты что? Это не для беременной зрелище.

— Он очень мучился?

— Нет, совсем нет, — заторопился Иванченко, хотя сам не знал ответа на этот вопрос. — Он же без сознания был. Маша, послушай, я же видел тебя в больнице в акушерском отделении. Что врачи говорят?

— Ничего, угрозу не ставят.

— Маша, повернись. Синяк. Отлично. Сергей?

— Нет, Алексей Иваныч, что вы! — с ненатуральным жаром воскликнула Маша.

У Иванченко в голове мелькнуло, что он, как милицейский работник, должен сначала расспросить Марию о действиях Спиридонова, но он быстро отогнал эту мысль. Прежде всего надо обезопасить беременную женщину от избивающего ее мужа.

— Маша, слушай. Иди-ка сейчас или домой, или в больницу. А то начнешь ты мне тут рожать, и что? Скорая приедет в лучшем случае завтра. Тебе срок когда ставят?

— В октябре.

— В октябре тут все дороги развезет к чертям, пропадешь ты в октябре. У нас уже почти июль. Так что слушай, иди в больницу. Ложиться надо загодя. Главврачу скажи, что от меня. А хотя я сам с ним поговорю, он дядька понимающий.

Маша кивнула. В ее глазах стояли слезы.

— Не плачь, не надо. Тебе о ребенке думать нужно. Если Сергей будет руку поднимать, говори мне, не бойся. И врачей не бойся просить.

— Я за себя не умею просить, Алексей Иваныч. За маму просила, когда она была больна, лекарства у соседа просила, — Маша вдруг заговорила быстро, как долго сдерживавший себя и наконец-то дорвавшийся до слушателя человек. — Стеснялась, а просила… а потом она умерла, вы понимаете, я тогда на нее обиделась, ушла на весь день гулять, а пришла назад, у нее уже изо рта пена, если бы я раньше вернулась, можно было бы помочь… Как страшно, господи… Я в детдоме доучивалась, Сергея встретила, он тогда не был таким, поверьте, не был, это он здесь, от безнадеги… А теперь Коля, господи, страшно как, ведь он из их компании единственный добрым человеком был, пил, да, но он же мухи не обидел, мне казалось, он меня понимал, и вот… Молодой же совсем, и так страшно, почему несправедливость такая, скажите, Алексей Иваныч?