– Почему?

– Потому что такова натура Эшби. Они всегда получают то, что хотят.

И злость исказила черты ее лица. Рот приоткрылся, вытянулся подбородок, а на шее проступили нити артерий.

– Мы разберемся, – пообещал Лука.

Дом все равно осматривать. Можно и картины глянуть, так, на всякий случай, хотя, конечно, вряд ли хозяин настолько дурак, чтобы с чистым криминалом связываться. Верней, не столько связываться, сколько хранить незаконные приобретения открыто.

– Я вам покажу?

– Покажите.

Ей столь откровенно хотелось увести Луку, что он позволил. Маг все еще дремал или бродил в мирах иных. Милдред, присев у дивана, о чем-то тихо говорила с девушкой. А та сидела рядом с парнем и за руку держала.

Идиллия.

– Сюда… и дальше… здесь все за мной следят. Он знает, что я его не люблю.

– Кто?

– Ник, – женщина шла быстро, и появилась в ней какая-то нездоровая суетливость. Она оборачивалась то через правое, то через левое плечо или, остановившись на мгновение, начинала прислушиваться, а то вдруг взмахивала руками и этим нелепым своим блокнотиком, а затем, спохватившись, прижимала его к груди. – Он знает, что я ему не верю. Поэтому и хочет отправить меня с Зои.

– Куда?

– В Вашингтон, кажется. Или рядом? Он говорит, что там центр реабилитации хороший, но сам он поехать не может…

– Почему не может?

– Не знаю.

В доме едой не пахло. Лука не жаловал такие дома, в которых не пахло едой. Неживыми они ему казались. И этот вот аккурат из тех. Огромный, что ангар, и такой же пустой. Нет, вроде бы все есть – и вазы на полу здоровущие, и картины на стенах, и шторы с золочеными кистями, за которые так и тянет подергать. А все равно пустой. И шаги эхом тонут в этой пустоте.

– Он просто хочет убрать меня отсюда. Он бы и выгнал, но не может. Что о нем подумают? Он ведь Эшби, он должен заботиться о репутации.

Женщина толкнула дверь из темного дерева и, посторонившись, велела:

– Проходите. В эту комнату заглядывают редко.