То есть фактически взять треклятую зажигалку мог кто угодно? Но… вряд ли бакалейщик рискнул бы работать в чужой мастерской.

– Доказать, что мастерскую использовали, теперь невозможно, – пояснил Ник, возвращая блюдце с предсказанием на стол. – Есть твои слова. И Томаса, но он не до конца уверен, как я понял. У него вообще что-то там с памятью разладилось.

– Свихнулся?

Вот только свихнувшегося федерала мне для полного счастья и не хватало.

– Да вроде нет. Ментальное воздействие – такая штука… память сама по себе такая штука… обманчивая. Иногда кажется, что ты помнишь четко, что было именно так, как ты помнишь, а потом, позже, факты говорят, что помнишь ты совсем неправильно.

Усатый выбрался из сада. И газон потоптал, сволочь этакая. И глядит на нас с упреком, мол, не ценим мы чужих стараний и ведем себя отвратно. Нет бы раскаянием следствию помочь.

Мысленно я скрутила фигу.

И не мысленно, за спиной. Я не то чтобы суеверная, но вот этот пронзительный взгляд напрочь лишал остатков аппетита. А круассаны еще оставались.

– Ты вообще о чем сейчас?

– Твой приятель пытается понять, что из происходящего с ним было на самом деле, а что – плод его фантазии. Не совсем здоровой, я скажу, фантазии.

Ага. Понятно, что ничего не понятно.

– И ему нужна поддержка.

– Моя?

– Чья-нибудь. Я слышал, что он встречался с братом. И у них не заладилось. Мягко говоря. Это должно расстроить. Непонимание родственников всегда расстраивает.

И круассан последний забрал. Глядя на усатого, Ник медленно поднес круассан к зубам и вцепился в поджаристый бок.

Продолжение следует