Мы оба замолчали. Это было безумием, в которое я отказывался верить, но Айлин действительно больше нет. Ослабевшими руками я достал из кармана пачку сигарет и закурил. Роб сделал то же самое. Он бросил курить много лет назад, но сейчас я не стал ему об этом напоминать.

Пока мы сидели в молчании, мне вдруг до мельчайших подробностей вспомнился день, когда мы с Айлин познакомились. Я был тогда пятнадцатилетним юнцом и уже пару месяцев как работал у Дона Кларка. Роб посвящал меня в тонкости профессии автомеханика, а я слушал его с тем же благоговением, с каким неопытный неофит слушает мудрого гуру.

Я был глупым, задиристым и наглым, но Роба буквально боготворил. Он являлся для меня своего рода кумиром, недостижимым идеалом, образцом для подражания. Возможно, так было оттого, что мой собственный отец никогда не вызывал во мне подобных чувств. Более того, отца я презирал.

В ответ на мое восторженное преклонение Роб был со мной строг. Поначалу он воспринял возложенную на него Кларком миссию по моему обучению не лучшим образом. Я задавал сотни вопросов, беспрестанно болтал и с любопытством щенка совался в каждую дырку, из-за чего нередко он срывался на крик, швырялся инструментами или грозился надрать мне зад. Временами он буквально изводил меня, подсовывая самую грязную работу, но я все терпеливо сносил. Злился, конечно, огрызался, но ни разу у меня не возникло желания все бросить и уйти.

Айлин я увидел в один из тех далеких дней. Это было летом. Я уже давно обо всем позабыл, но теперь мне отчетливо вспомнилось, какое впечатление она тогда на меня произвела.

Стройная и высокая, даже немного выше Роба, с вьющимися волосами цвета вызревшей ржи, безупречной матовой кожей и бездонными золотисто-карими глазами, она стояла в дверном проеме, высматривая мужа. На ней было легкое светлое платье, полуденные солнечные лучи светили ей в спину, отчего она походила на образ с одной из многочисленных религиозных картин, которыми моя мать щедро украшала стены нашего дома. На тот момент ей было всего тридцать два и она была безусловно красива.

Появление ее я заметил первым и, прежде чем привлечь внимание остальных, несколько секунд любовался ее красотой единолично. Я был подростком, мальчишкой, еще не знавшим женщин, но гормоны в моем теле бушевали уже с яростью полыхающего в доменной печи огня. Не отдавая себе отчета, я смотрел на нее, а воображение рисовало волнующие до неизведанных ранее глубин картины.

Тогда это стало для меня своего рода откровением и, наверное, некоторое время я даже был ей увлечен, но, к счастью, наваждение мое не продлилось долго. Познакомившись ближе, мне хватило ума понять, что испытывать к ней нечто подобное сродни чудовищному кощунству или надругательству над святыней. Для Роба она и была святыней. Брак между ними длился тогда уже лет десять и отношения их также стали для меня откровением.