Чью-то кончину я принимал с покорным признанием неизбежного, чью-то даже с облегчением, смерть Анны за малым не свела меня с ума, но когда на твоих глазах умирает ребенок, в душе поднимается горячая волна протеста. Есть в этом нечто противоестественное. Казалось странным, ведь я почти не знал умершую, но принять ее смерть мне было в некотором смысле тяжелее, чем смерть собственной матери.

После ее похорон я заперся в библиотеке и долго просидел в одиночестве. Будучи не в состоянии выносить криков отчаяния убитой горем матери, я затыкал руками уши, скрипел зубами и пытался убедить самого себя, что когда-нибудь все завершится. Я повторял себе эту фразу вновь и вновь, но на самом деле уже давно в нее не верил.

Гибель девочки не только на меня произвела подобное впечатление. Рыдания женщин и детей являлись ожидаемой реакцией на произошедшее, но я заметил, что даже взрослые, закаленные многочисленными испытаниями мужчины и те не все смогли сдержать слез. В тот день многие из нас подверглись некоему внутреннему надлому и в последующие недели в стенах дома стояла пугающе-пронзительная, скорбная тишина.

Казалось, мы дошли до хрупкой грани, за которой наступит абсолютная капитуляция перед неминуемым поражением, как в довершение к существующим бедам у нас окончательно истощились припасы. К середине февраля морозы наконец-то немного отступили, но прикончив имевшиеся в закромах скудные крохи, уже несколько дней мы в полном смысле слова голодали. Голуби пропали во всей округе, выловленной рыбы не хватало и вот настал момент, когда второй раз за зиму закончилось абсолютно все.

Понимая, что рано или поздно придется выбираться в заполненный зараженными тварями город, мы как могли оттягивали этот момент. Тогда-то мы и съели первую собаку. Ее притащили Моррис и Эдвардс. Готовили ее тоже они, поскольку женщины отказались в этом участвовать.

Несмотря на голод, не каждый сумел переступить через себя и отведать в пищу животное, которое в прошлой жизни приходилось человеку питомцем, другом, а зачастую и членом семьи. Терри и Лора узнав о происхождении мяса, есть его наотрез отказались, я же, переборов отвращение, быстро проглотил свою порцию. Если отмахнуться от ощущения, что совершаешь нечто гнусное и постыдное, то на вкус приготовленное блюдо мало отличалось от обычной говядины.

В ночь на пятнадцатое февраля я тихо переговаривался с Митчеллом, Эдвардсом и Моррисом. Мы обсуждали дальнейший план действий. Собака к тому времени давно была съедена и мы спорили — охотиться на следующую или стоит все-таки наведаться в город.