– Ладно. Дальше …
– Ну вот … Тут начались женские крики. А царь забормотал: «Господи боже мой! Господи боже мой! Что ж это такое?!»
Нина дождалась и шагнула в разрыв между колоннами. Ее светло-серый плащ замаячил на другой стороне площади.
– …«А вот что такое!» – сказал товарищ Юровский и вынул из кобуры маузер.
Тут доктор Боткин еще успел спросить: «Так нас никуда не повезут?» А я уже спускал курок браунинга и всадил первую пулю в царя …
Кривошеин все смотрел, смотрел и не видел больше светлого плаща. А если она уйдет и больше ее не будет? Ведь может так случиться? Что угодно может случиться.
Нет. Нельзя. Невозможно.
Кривошеин отвернулся от окна и сказал Медведкину:
– А товарищ Юровский утверждает, что это он первый выстрелил в Николая.
– При всем уважении к Якову Михайловичу, настоящему большевику и моему боевому товарищу …
– Ну-ну… – осадил подследственного Кривошеин.
– То есть в прошлом мы же вместе … При всем уважении, первым выстрелил я. Я первым сразил тирана и врага трудового народа! А Яков Михалыч просто неточно помнит. Там же такое началось! Стрельба из всех стволов – слева и справа. На моем пятом выстреле Николай упал на спину! – Подследственный Медведкин оживился. – Женские визги, стоны! Вижу, упал доктор Боткин у стены и лакей с поваром! Женщина кинулась к двери и тут же упала … Ничего не видно из-за дыма. Юровский кричит: «Стой! Прекратить огонь!» Тут смотрим – дочери, царевны, еще живы. Стали достреливать, но ничего не выходило. Тогда Ермаков пустил в ход штык … И это не помогло, пришлось пристрелить в голову. А почему пули и штык не брали дочерей и Александру Федоровну, это мы уж потом, только в лесу выяснили …
Медведкин перевел дух – сдулся.
Трубы с литаврами рвались из репродукторов и сталкивались над площадью с собственным эхом. Кривошеин закрыл окно, все равно свежести не прибавлялось: сквозняк только всполошил запахи, слежавшиеся в углах кабинета, – пота, старой бумаги и почему-то подсолнечного масла.
– Ну… – Кривошеин прошелся за спиной поникшего на своем стуле подследственного.
– Тишина … Мы все оглохли. Тут в правом углу комнаты зашевелилась подушка! Женский голос, радостный такой: «Меня Бог спас! Меня Бог спас!» Подымается горничная – она прикрылась подушками. Пули отскочили от бриллиантов, которые там были зашиты … Кто-то подошел, доколол ее штыком …
– Трехгранным?
– Что?
– Штык трехгранный был?
– Не помню … Ну, тут еще застонал Алексей. К нему подошел товарищ Юровский и три раза выстрелил из своего маузера. Мы с Ермаковым щупаем пульс у Николая – он весь изрешечен …