– Что с Алиной? – рискнул спросить я.

– Ты же видел, – притворно удивился снайпер, – она погибла при твоём задержании.

– Зачем она это сделала?

Враг посмотрел на меня. Нахмурился. Потом усмехнулся.

– А вроде в самом начале ты произвёл впечатление умного сукина сына. Что, правда не понимаешь?

– Если ты такой умный, то мог бы и предвидеть развитие событий, – огрызнулся я.

– Впрочем, неважно, – сказал мой тюремщик, всё так же на английском; убедившись, что я владею этим языком, он с явным облегчением предпочитал не пользоваться русским. – Ты говорил о сотрудничестве. Поэтому надеюсь на твоё благоразумие. Сейчас тебе покажут на экране несколько изображений. Старайся смотреть на них прямо, не отводить глаза и моргать пореже. Если всё пойдёт хорошо – мы не будем использовать распорки для век и фиксаторы. Это понятно?

Вместо ответа я молча кивнул.

Снайпер отошёл куда-то за спину. Свет в помещении померк. Моя кушетка ещё сильнее приподнялась, так что я теперь полулежал под углом сорок пять градусов к полу. Потом она повернулась к свободной стене, на которую опустился экран. Загудела невидимая аппаратура.

Первые несколько секунд экран оставался пустым. Потом появилось изображение из проектора, который светил откуда-то за моей спиной.

Чей-то портрет. Мужчина средних лет в пехотной форме вражеской стороны. Он смотрел в объектив с лёгкой презрительной усмешкой. Через несколько секунд изображение сменилось. Ещё один мужчина. Или, скорее, парень. По крайней мере, по обычным, земным меркам. На вид лет двадцать – но при этом генеральские погоны.

– Это что, знакомство с частью? – попытался пошутить я, но ответа не последовало.

Портреты продолжили сменяться.

Когда появилось фото Михалыча, я не успел отреагировать. Не смог сдержать рефлексы. «Так вот зачем датчики на теле. И одежда – чтобы не думал о них. Идиот!» – обругал я себя. Это и был полиграф. Точнее, его разновидность. Меня тестировали на социальные связи. Определяли знакомых людей… нашли Михалыча – впрочем, тут можно выкрутиться. Они наверняка узнают о предыдущей вылазке. Можно дать понять, что это я его зарезал тогда…

Опять череда незнакомцев.

А потом – я опять не успел. Не смог. Очень уж неожиданной была встреча.

Парень девятнадцати лет. Форма нашей стороны. Широкая белозубая улыбка, по которой я его и запомнил; она появилась на его лице за секунду до смерти, когда он уже понимал, что не успевает и всё кончено. Когда он чувствовал, что мой палец не дрогнет на спусковом крючке. Двадцать второй год, мы берём в плен большую группу в промзоне. Они думали, что заманили нас в ловушку.

Я целился в голову. Но потом почему-то выстрелил в грудь, в сердце – на нём не было броника. До сих пор не знаю, что мной двигало – нежелание уродовать мимолётную красоту на вражеском лице или жажда посмотреть, как эта непокорная улыбка медленно гаснет, холодеет, умирает…

Он был первым, кого я убил вот так, лицом к лицу. Я не мог его не запомнить.

Снова череда незнакомых лиц. Десятки. Потом сотни. Редкие вкрапления тех, кого я знал. Сослуживцы. Товарищи. Враги.

Их было не так много. Человек пять на несколько сотен портретов.

Когда я уже был готов сдаться – закрыть глаза и просить о передышке, – свет вдруг снова стал ярким.

– Хватит, пожалуй, – сказал снайпер, снова появившись в поле зрения. – Информации более чем достаточно. Ты ведь не будешь отрицать, что кое-кто из этих людей тебе знаком?

– Не буду, – сказал я и тут же добавил, пользуясь приёмом, чтобы перехватить инициативу: – Как тебя зовут?

На секунду снайпер растерялся.

– Хоть буду знать, когда увижу тебя в такой же коллекции. Вместо того чтобы назвать тебя «Мужик, который привязал меня и показывал картинки», по имени вспоминать буду.

После секундной паузы снайпер рассмеялся.

– А неплохо! – констатировал он, успокаиваясь. – Даже странно, что ты на той стороне. Обычно у ваших с чувством юмора так себе. Я – Тревор.

– Приятно, – кивнул я.

– Руку жать тебе не буду, – ответил Тревор. – У меня не было времени проверять тебя на вшитые иголки с ядом и другие секретики. Как тебя звать, я уже знаю.

Про себя я отметил это «у меня». Не «у нас». Значит ли это что-то? Скоро выясним.

– Пока отдыхай, – продолжил Тревор. – Как выясню, что нужно, мы снова встретимся.

С этими словами он вышел из помещения через единственную деревянную дверь.

Какое-то время я был один. Потом дверь снова распахнулась, впуская двух солдат в чёрных балаклавах. Они молча опустили меня в горизонтальное положение и покатили в коридор, тускло освещённый жёлтыми лампочками в матовых плафонах. «Как будто на операцию», – некстати подумал я и поёжился.

Коридор оказался довольно коротким. Меня завезли в ещё одно помещение, где не было ничего, кроме узкой, но довольно мягкой на вид кровати и белых стен.

– Только без глупостей, – предупредил один из сопровождающих, склонившись над ремнями, которые меня удерживали.

– Никаких глупостей, – согласился я ровным голосом.

Отстегнув меня, охранник мгновенно метнулся к двери. Его подстраховывал напарник. Дверь захлопнулась. С внутренней стороны она была обшита листом совершенно гладкого металла. Ни намёка на ручки, замки или даже петли.

Тюрьма она и есть тюрьма. Правда, тут довольно комфортабельно. Хоть за это спасибо.

Окон здесь, конечно, не было. Свет давала единственная лампочка под потолком – такая же тусклая и жёлтая, как в коридоре. Ещё здесь было очень тихо.

Я вздохнул, слез с кушетки и улёгся на кровати, разминая затёкшие запястья. Спать не хотелось. Провалявшись пару минут, я встал и разделся до трусов. Попутно обнаружил, что моя грудная клетка, позвоночник и половые органы действительно были облеплены датчиками. «Последнее-то зачем?» – недовольно подумал я, хотя этот странный факт тоже имел логичное объяснение. Если уж отслеживать физиологические реакции – то все, полностью. А вдруг им бы посчастливилось найти неудержимую страсть моей жизни?

Я хмыкнул, отлепляя электроды. «Блин, могли бы хотя бы побрить сначала…» – досадовал я, отковыривая липкие пластины от груди. Это было довольно неприятно.

Я прошёлся по камере. Пять шагов на три. Не густо. Интересно, как долго меня тут продержат? Вопрос не праздный – я не то чтобы очень хорошо переношу изоляцию. Не зря ведь считается, что заключение в одиночке – один из самых изощрённых видов пыток. Правда, это работает только тогда, когда у мучителей очень, очень много времени.

Я принял упор лёжа, положив ноги на кровать, чтобы усилие было более значительным. Отжимался. Десять подходов по пятьдесят раз – пока грудные и плечи не заныли невыносимо. Сделал небольшой перерыв. Потом начал отжимания в стойке на руках. Это далось сложнее; пару раз я даже чуть позорно не свалился, потеряв равновесие.

Потом – скручивания. Хотел приспособить кровать для гиперэкстензии, но не тут-то было: ножки оказались намертво прикручены к полу. Тогда, чтобы нагрузить мышцы поясницы, я сложил кушетку и начал делать наклоны, удерживая этот единственный доступный мне свободный вес перед собой на вытянутых руках.

В камере был кран с раковиной и небольшой унитаз из нержавейки. Натренировавшись до изнеможения, я ополоснулся. Потом, попробовав воду на вкус, рискнул напиться.

Снова лёг на кровать. Начал дыхательные упражнения, вспоминая уроки цигун. Где-то в середине очередного комплекса за дверью послышалось шевеление. Я рывком сел на кровати, напружинившись.

Дверь чуть приоткрылась. «Завтрак!» – крикнул кто-то, оставаясь невидимым, после чего в камеру закатился металлический поднос с едой.

Кормили недурно: местный вариант хлеба с мясным паштетом, что-то вроде каши со специями, вполне съедобное. И даже десерт: кусочек фруктового желе.

Съев всё до последней крошки, я оставил поднос на полу возле двери. Ни к чему напрягать тюремщиков, пока у меня не созрел план побега.

Где-то через полчаса, по моим ощущениям, свет вдруг померк и камера погрузилась в темноту. Из коридора раздался заунывный сигнал. Что это – тревога или… отбой? Мне бы хотелось, чтобы было первое, но, учитывая, что после сигнала так ничего и не произошло, скорее, это действительно был отбой.

Я вытянулся на кровати и, с удовлетворением ощущая, как ноют натруженные мышцы, уснул.

Глава 25

Глава 25

Я проснулся от света, который показался мне нестерпимо ярким, и несколько секунд не мог сообразить, где нахожусь.

Возле двери, вместо пустого подноса, уже стоял завтрак: несколько кусков хлеба, варёное мясо и яблоко.

Второй день так же прошёл в физических упражнениях и оттачивании навыков управления ци.

Я продержался долго. Гораздо дольше, чем сам считал себя способным продержаться в таких условиях.

Если бы тут была хотя бы библиотека. Хотя бы окошко, в которое можно было бы наблюдать за облаками…

Но нет. В полном одиночестве рано или поздно меня настигала моя собственная жизнь.

Всё то, что легко отправить «на потом», занимаясь повседневными задачами. Я не давал себе продыху в своей обычной жизни. Если отпуск, то насыщенный, и вообще – поменьше отпусков. И побольше заданий. Потом, может, когда пенсия будет гарантирована – семья. И сразу запас. Семья поможет: будет ребёнок – и никакие демоны прошлого меня достать не смогут. Потому что на первом месте будет ответственность.