Последовавший за этим осмотр был бы повторением тех, памятных по той квартире, где он отлёживался, если бы не приборы. Ему измерили объём лёгких, рост, вес, ещё что-то… Суетились возникающие как из-под пола, вернее, из дверей то ли шкафов, то ли других помещений помощники врача в белых комбинезонах, резиновых перчатках, глухих не то шапочках, не то капюшонах и закрывавших пол-лица белых повязках-респираторах, так что не поймёшь ни возраста, ни пола. Подсоединяли и отсоединяли приборы, приклеивали ему на тело электроды и датчики, привязывали и отвязывали то к одному креслу, то к другому, то к каталке. Приказы помощникам врач отдавал отрывочными фразами из непонятных слов, а чаще жестами. А их голосов Гаор вообще не слышал. Боли не было, ну, скажем так, особой боли, хотя и мяли, и нажимали, и проверяли крепость рубцов и шрамов, но голова у него пошла кругом, и он уже даже не пытался понять, кто и что с ним делает, тупо выполняя приказы лечь, встать, повернуться, поднять или опустить руку, ногу…

— Закрой глаза, — приказал врач.

Гаор с невольным облегчением — так страшно бил в глаза свет бестеневой лампы над столом, к которому он был привязан — опустил веки, и тут же ему завязали глаза плотной, но не режущей повязкой. И почти сразу ощутил, как чьи-то мягкие тёплые пальцы ощупывают, нет, ласкают ему половые органы. Страшные воспоминания о пресс-камере заставили его зарычать и рвануться.

— Нет! — хрипло закричал он, пытаясь порвать привязь.

— Молчать! — резко скомандовал над ним голос врача.

И он обессилено замер, ожидая наказания за неповиновение. Пусть убивают, пусть что угодно, но чтоб не это, чтоб…

— Когда поили? — ворвался в мозг голос врача и тут же лёгкая пощёчина, когда не бьют, а приводят в чувство.

— Декаду… назад… — хрипло с паузами выдохнул он, уже вполне сознательно не добавив положенного обращения, чтобы, наконец, получить такой удар, от которого сможет потерять сознание.

Но его не ударили, а продолжили допрос:

— Гуща? Разбавленное?

— Разбавленное, — продолжал он нарываться.

— С чем смешали?

— С чаем.

— Пропорцию знаешь?

— Нет.

— Разрядка была?

— Да.

— А сейчас не хочешь? — насмешливо спросил врач. — Чего так, раб? Не хочется без «пойла»?

И снова те же вкрадчиво шарящие по его телу руки. И его безуспешные попытки вырваться, уйти. Снова сводит горло судорогой, превращая слова в хриплое невнятное рычание.