Я смахнул карты со стола и встал:
– Никаких тестов. Больше не будет никаких тестов.
– Хорошо, Чарли. Давай прекратим.
– Ты меня не понял. Я больше не собираюсь приходить сюда. Все, что тебе нужно, придется брать из моих отчетов. Никаких лабиринтов, я не морская свинка. Я достаточно потрудился и хочу, чтобы меня оставили в покое.
– Конечно, Чарли. Я понимаю.
– Ничего ты не понимаешь, потому что происходит это не с тобой. Понять могу только я сам. Но ты тут ни при чем. У тебя есть работа, нужно получить степень… Только не надо ничего говорить мне, я и так знаю, что ты занимаешься этим исключительно из любви к человечеству. У тебя впереди жизнь, которую нужно прожить. Получилось так, что мы с тобой живем на разных этажах. Я проскочил твой этаж по пути наверх, а теперь проезжаю его по дороге вниз. Почему-то мне кажется, что я уже никогда больше не воспользуюсь этим лифтом. Так что давай распрощаемся навсегда.
– Может, тебе стоит поговорить с доктором…
– Скажи всем от меня «до свидания», договорились? Мне не хочется больше никого видеть.
Прежде чем Барт успел ответить или остановить меня, я вышел из лаборатории, поймал идущий вниз лифт и в последний раз вышел из университета Бекмана.
7 октября
Сегодня утром ко мне заходил Штраус, но я не впустил его. Мне хочется побыть одному.
Я беру книгу, которой наслаждался всего несколько месяцев назад, и обнаруживаю, что ничего про нее не помню. Странное ощущение. Вспоминаю, как восхищался Мильтоном. Но когда я взял с полки «Потерянный рай», то припомнил только Адама, Еву и древо познания.
Закрыл глаза и увидел Чарли – себя. Ему шесть или семь лет, он сидит за столом перед раскрытым учебником. Он учится читать, а мама сидит рядом с ним, рядом со мной…
– Повтори!
– Смотри Джек смотри Джек бежит. Смотри Джек смотри.
– Нет! Не «Смотри Джек смотри», а «смотри Джек бежит»! – И тычет в слово загрубевшим от стирки пальцем.
– Смотри Джек. Смотри Джек бежит. Бежи Джек смотри′т.
– Нет! Ты не стараешься! Повтори!
…Повтори… повтори… повтори…
– Отстань от ребенка. Он тебя боится.
– Ему нужно учиться. Он слишком ленив!
…Беги Джек беги… беги Джек беги… беги Джек беги.
– Просто он усваивает все медленнее, чем остальные дети. Не торопи его.
– Он совершенно нормален. Только ленив! Я вобью ему в голову все, что нужно!
…Беги Джек беги… беги Джек беги… беги Джек беги…
А потом, подняв глаза от стола, я увидел себя взором Чарли, держащего в руках «Потерянный рай», и осознал, что стараюсь разорвать обложку книги.
Я оторвал одну половину, вырвал несколько страниц и швырнул все вместе в угол, где уже лежали разбитые пластинки. Они лежали там, и белые языки страниц смеялись надо мной, потому что я не мог уразуметь, что они хотели мне сказать.
Если бы мне удалось удержать хоть часть того, чем я еще владею! Боже, не забирай от меня
10 октября
По вечерам я обычно выхожу прогуляться по городу. Без всякой цели. Просто поглядеть на незнакомые лица. Вчера вечером я не смог вспомнить, где живу. Домой меня проводил полицейский, и, кажется, все это уже случалось – очень давно. Мне не хотелось записывать это и пришлось напомнить себе, что я – единственный во всем мире, кто может описать подобное состояние.
Казалось, я не иду, а плыву в пространстве, но не ярком и четком, а пронизанном всепоглощающей серостью. Я сознаю это, но ничего не могу с собой поделать. Я шагаю, а иногда просто стою на тротуаре и всматриваюсь в лица прохожих. Некоторые из них поглядывают на меня, некоторые – нет, но никто не заговорил со мной, если не считать одного типа, спросившего, не требуется ли мне девушка. Он куда-то отвел меня и попросил в задаток десять долларов. Я дал, и он бесследно исчез.
И только тогда до меня дошло, какой же я дурак.
11 октября
Вернувшись утром домой, я обнаружил там спящую на диване Алису. Кругом сияла чистота, и поначалу мне показалось, что я попал не в свою квартиру. Потом я заметил, что она не тронула кучу разбитых пластинок, разорванных книг и нот в углу. Скрипнула половица. Алиса проснулась и увидела меня.
– Привет, сова!
– Я не сова, я додо. Глупый додо. Как ты сюда попала?
– По пожарной лестнице, из квартиры Фэй. Я позвонила ей и спросила про тебя, и она сказала, что ты странно себя ведешь – со всеми ссоришься. Мне пришла в голову мысль навестить тебя… Я прибрала тут немного. Надеюсь, ты ничего не имеешь против?
– Имею, и очень много. Мне противно, когда меня жалеют!
Алиса подошла к зеркалу и принялась расчесывать волосы.
– Я здесь не потому, что мне жалко тебя. Мне жалко себя.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Хочу сказать… – Она в раздумье пожала плечами. – Это… это как в поэме. Мне захотелось увидеть тебя.
– Так почему ты не пошла в зоопарк?
– Не надо так, Чарли, прошу… Я долго ждала тебя и вот… решила прийти сама.
– Зачем?
– Еще есть время, и я хочу провести его с тобой.
– Как в песне?
– Не смейся надо мной, Чарли.
– Я не смеюсь. Просто я не могу позволить себе тратить время на кого-то другого. Мне его и самому не хватает.
– Я не верю, что ты так страстно желаешь одиночества.
– Именно этого мне хочется больше всего.
– Мы так мало были вместе… Нам было о чем поговорить и было чем заняться. Пусть и недолго, но наше время
Я метался по квартире.
– Но это же безумие! У нас нет никакого будущего! Я не осмеливаюсь загадывать вперед, я вспоминаю только прошлое! Через несколько месяцев, недель, дней – кто знает! – я отправлюсь в Уоррен. Ты же не пойдешь туда за мной?
– Нет, – согласилась Алиса. – И навещать тебя я, скорее всего, тоже не буду. Я постараюсь забыть тебя и не хочу притворяться, что поступлю иначе. Но пока ты здесь, нет причин терпеть одиночество.
Она поцеловала меня прежде, чем я успел что-нибудь сказать. Мы сели рядом на диван. Я ждал, но паника не приходила. Да, Алиса – женщина, но, может быть, Чарли понял наконец, что она ему не мать и не сестра.
Я вздохнул с облегчением, как выздоравливающий после тяжелой болезни, потому что теперь ничто не могло остановить меня. Не время для страха и притворства –
Не буду притворяться, будто знаю, что такое любовь, но то, что произошло, было больше чем секс. Меня словно подняло над землей, выше всяких страхов и пыток, я стал частью чего-то большего, чем я сам. Меня вытащили из темницы собственного разума, и я стал частью другого существа. Пронзенная лучом света, растаяла окутывавшая мой мозг серая пелена. Как странно, что свет может ослеплять…
Мы любили друг друга. Ночь постепенно превратилась в тихий день. Я лежал рядом с Алисой и размышлял о том, как важна физическая любовь, как необходимо было для нас оказаться в объятиях друг друга, получая и отдавая. Вселенная расширяется – каждая частичка удаляется от другой, швыряя нас в темное и полное одиночества пространство, отрывая нас: ребенка – от матери, друга – от друга, направляя каждого по собственной тропе к единственной цели – смерти в одиночестве.
Любовь – противовес этому ужасу, любовь – акт единения и сохранения. Как люди во время шторма держатся за руки, чтобы их не оторвало друг от друга и не смыло в море, так и соединение наших тел стало звеном в цепи, удерживающей нас от движения в пустоту.
Прежде чем заснуть, я вспомнил интрижку с Фэй и улыбнулся про себя. Как там все было просто! Да и не удивительно…
Я приподнялся на локте и поцеловал закрытые глаза Алисы.
Теперь она знает обо мне все, в том числе и то, что вместе мы пробудем недолго. Она согласна уйти в тот момент, когда я попрошу ее. Думать об этом тяжело, но то, что мы обрели, – это больше того, чем большинство человечества владеет за всю свою жизнь.
14 октября
Я просыпаюсь по утрам, долго не могу понять, где я и что тут делаю, потом вижу Алису и вспоминаю. Она чувствует, что со мной не все в порядке, и старается производить как можно меньше шума, занимаясь обыденными делами, – готовит завтрак, заправляет постель. Иногда она уходит и оставляет меня одного.
Вечером мы пошли на концерт, но мне стало скучно, и мы ушли, не дождавшись конца. Не могу сосредоточиться на музыке.
Вообще-то я пошел только потому, что когда-то мне нравился Стравинский, но на этот раз у меня просто не хватило терпения.
Теперь, когда Алиса рядом, я чувствую, что просто обязан бороться с
17 октября
Почему я ничего не помню? Алиса говорит, что я целыми днями лежу в постели и ей кажется, что я не понимаю, кто я такой. Потом сознание возвращается, я узнаю ее и вспоминаю, что происходит. Первые ростки тотальной амнезии. Симптомы второго детства – как его называют? – маразм? Он надвигается.
В этом есть жесточайшая, неумолимая логика. Результат искусственного ускорения происходящих в мозгу процессов. Я быстро постиг многое и столь же быстро деградирую. А что, если я не поддамся? Если начну бороться за себя? Мне вспоминаются пациенты лечебницы в Уоррене – бессмысленные улыбки, пустые глаза…