Я любезно улыбнулась:
– Я в этом году заканчиваю школу, Тейт. Так что меня вы, скорее всего, больше никогда не увидите.
Мама коротко, музыкально рассмеялась:
– Саманта – наш семейный юморист. Мы очень гордимся ее успехами в учебе.
Тейт еще раз посмотрел в свои записи.
– Она, как и ее брат Джулиан, будет поступать… ну, это… в Йель? – Он улыбнулся, без слов сообщая родителям: «Как же вам повезло». Они улыбались от уха до уха, но я-то видела, что довольно вымученно.
Медведь в лесу помрет, прежде чем я поступлю в Йель. Или в Калифорнийский университет. Или в какой-нибудь веселенький местный колледж, где гарантированы движуха и венерическое заболевание на первом же курсе.
Никуда я не поступлю – в отличие от братца Джулиана, который с детства был гением и вот теперь изучает что-то там страшно умное и такое специфическое, что про него даже писали в «Нью-Йорк таймс». Я же твердая хорошистка, и мне каждый год приходится торчать в летней школе, чтобы подправить средний балл.
Они еще некоторое время обсуждали крутость Джулиана, а я таращилась в окно – пришлось щуриться, потому что зелень травы просто слепила.
– Саманта.
Мамин голос оборвал мою травяную фугу.
– Тейт спрашивает, чем ты занимаешься в школе. – В голосе была молящая нотка типа: «Только, пожалуйста, без фокусов».
Чем занимаюсь. Мама же в курсе, что я не хожу ни в какие кружки и секции. Я бросила на нее многозначительный взгляд.
– Ну, сижу на уроках. Разговариваю с друзьями. Обедаю. Потом снова сижу на уроках.
Нервные смешки со всех сторон. Тейт что-то записал на своей бумажке, кивнул:
– Ха-ха. Очень смешно. То есть у вас нет никаких там особых хобби?
Я на все это согласилась лишь потому, что для мамы, похоже, оно важно, так не скандалить же теперь. Но они явно решили меня довести. А окончательно меня добило то, что, если бы мне не подсунули в собеседники тупого неудачника из фильма Джона Хьюза, я могла бы поговорить о том, что мне нравится. По-настоящему нравится. О кино, книгах, подкастах. Пересказать абсурдно длинную статью из «Нью-Йоркера», посвященную истории бананов.
Но Тейт не это хотел услышать. И предки тоже. Они все узколобые – видят только то, что им понятно.
Я совсем ослепла от травяной зелени.
– Да, интересы у меня есть. Например, климат.
Улыбку Тейт так и не отклеил, но качнулся назад с предвкушением.
– Замечательно.
– Ага, и отсюда следующий вопрос. В «Оаквуде» используют сточные воды для ирригации?
На физиономии у бедного Тейта мелькнуло отчаяние. Пробормотать очередной запинающийся ответ он не успел – мама глянула на меня с обманчиво безмятежным выражением лица.
– Саманта, я знаю, что ты у нас будущая активистка. –
Поэтому я тоже улыбнулась, зная, как разрядить обстановку.
– Ха-ха. Разумеется. Просто об этом стоит подумать: я случайно узнала, что во всей Калифорнии ввели ограничение на полив полей для гольфа, а ваше выглядит просто изумительно зеленым. – Все задержали дыхание. – А если серьезно, я в последнее время увлекаюсь бодибордингом.
Все так дружно выдохнули от облегчения, что здание клуба едва не взмыло к самой луне.
глава 2
В тот же вечер в гостиной у нас орал телевизор, а родители готовили ужин. До меня, пока я шла от душа до кухни, долетали обрывки местных новостей.
«Самый сильный дождь в Лос-Анджелесе за несколько десятилетий… В последний раз подобная гроза бушевала в Лос-Анджелесе в 1995 году, тогда несколько человек погибли в результате затоплений и оползней».
Мама стояла ко мне спиной, жарила лосося на плите – тот громко удовлетворенно шкворчал. Папа резал фенхель на угловом столике, он поднял на меня глаза, глянул хмуро. Видимо, чтобы я сразу поняла, в каком мама настроении.
Я добралась до шкафа, взяла кружку, наполнила водой из-под крана, сунула в микроволновку.
– А чайник тебе на что? – Мама прижала филе лосося лопаточкой.
Я прислонилась к холодной мраморной столешнице – она врезалась мне в спину.
– Мам. Ну сколько раз говорить, что от микроволновок рака не бывает? Меньше слушай эту фигню из телевизора.
Она слегка улыбнулась, махнула лопаточкой в мою сторону.
– Гвинет она нравится.
– Если Гвинет скажет тебе засунуть нефритовое яйцо в…
– Сэм! – заорал папа.
Мы с мамой расхохотались, я осталась довольна. В последнее время заставить маму смеяться – дело нелегкое. Короткая пауза, а потом я решила вывести ее на чистую воду:
– Ну давай, говори уже.
– О чем говорить? – Мама убавила огонь под глубокой чугунной сковородкой, включила вытяжку – мне пришлось едва ли не орать.
– Я же знаю, что ты злишься из-за этого собеседования.
Она наконец взглянула на меня, вытерла руки о полосатый передник.
– Да нет, не злюсь. Просто…
– Давай угадаю! Ты мною недовольна.
– Слушай, ты дашь мне слово сказать? – Голос звучал запальчиво.
– Ладно, говори.
– Ну, ты уже слышала. Нет, я не злюсь. Просто хотелось бы, чтобы ты не так откровенно демонстрировала свое пренебрежение к тому, что для меня однозначно важно.
Микроволновка дзынькнула, но я не стала отвлекаться.
– Мне трудно понять, что для кого-то важно вступить в клуб. Ты сама понимаешь, что в современную эпоху это выглядит бредово.
– На самом деле, не понимаю. – Мама включила духовку. – Не все столь же нетерпимы, как ты, Саманта.
Я чуть не задохнулась. И она еще смеет такое говорить!
Мама продолжила:
– А еще мне было очень жалко этого паренька Тейта, когда ты задавала ему все эти неподобающие вопросы.
Я резко развернулась, вытащила из микроволновки кружку, все еще горячую.
– Неподобающе они звучат только в таких расфуфыренных учреждениях, как клубы. А еще у них поле для гольфа! Ты хоть знаешь, сколько воды тратится на содержание этих полей в Южной Калифорнии?
Мама бросила лопаточку в раковину.
– Хотя я очень ценю твою заботу об окружающей среде…
– Ну еще бы! Я же живу здесь, не где-то, у меня просто нет выбора! – оборвала ее я.
– Но не могу не задать вопрос: если у тебя столько энергии, почему не вступить в экологический клуб? Это тебе зачтется при поступлении в колледж.
– Чтобы ты знала: не все в этой жизни нужно делать ради красивой строчки в заявлении в колледж. – Я дотянулась до пакетика с ромашковым чаем, положила его в чашку. – А можно я заведу себе какое-нибудь хобби, которое не будут использовать, чтобы делать из меня добросовестного гражданина-потребителя?
Папа тихонько свистнул:
– А вот это уже грубость, Сэм.
Я покраснела:
– Прости, я не хотела…
– …оскорблять нас столь беспардонно? – закончила мама ровным голосом.
На кухне повисло неловкое молчание. Папа возился с чем-то в холодильнике.
– Я же в общем смысле говорю, – объяснила я. – В мире и так слишком много потребительства.
Мама рассмеялась:
– Ладно. Поживи в лесу в какой-нибудь коммуне.
– Мам. Отказаться от потребительства – не значит жить в экстремальных условиях. Существует золотая середина.
Ответить она не успела – загудел ее телефон, она нахмурилась, посмотрела на экран.
– И почему вопросы, которые нужно обсудить подробно, мой сыночек всегда задает в сообщениях?
– Потому что он предпочитает, чтобы за него говорили машины, а сам он поменьше общался с людьми? – сухо предположила я.
Во время локдауна Джулиан просто расцвел, в отличие от всех прочих обитателей планеты Земля.
Мама покачала головой, ткнула пальцем в экран. Телефон ее звякнул на всю кухню – фейстайм.
– Алло? – раздался спокойный голос Джулиана.
Мамино лицо расплылось в улыбке.
– Джулиан! Ну и что там с оплатой за следующий семестр?
Они заговорили о чем-то, связанном с деньгами, я засунула голову в кадр у мамы за спиной и скорчила рожу.
Джулиан прищурился:
– Привет, Сэм.
– Привет, Джулиан, – ответила я, вглядываясь в его лицо.
Странный переход – когда сперва ты видишь человека ежедневно, а потом раз в несколько недель, причем на экране. Что интересно, Джулиан на каждом звонке оказывался немножко другим. Сегодня у него на подбородке виднелась легкая щетина. Любопытно. И щеки впали сильнее обычного. При этом изменения всегда были почти незаметными – а в целом он оставался Джулианом. Короткая аккуратная стрижка – всегда одна и та же, как и темные серьезные глаза под прямыми серьезными бровями. Джулиану явно суждено было рано или поздно влюбиться в какую-нибудь порывистую творческую личность, потому что сам он играл роль строгого импозантного ученого, который все-таки не откажется немножко пожить.
Исследование его лица прервала какая-то яркая вспышка на заднем плане.
– Ты что… играешь в
Телефон дернулся – Джулиан поспешно куда-то потянулся. Экран у него за спиной потух.
– Да. Решил сегодня вечером отдохнуть от учебы.
Судя по выражению его лица, Джулиан считал, что играть в видеоигры в своей комнате в общаге – это предел разврата. Это был полный улет, если вспомнить, что видеоигры – единственное, что нас объединяло в детстве. Мы никогда не обсуждали свои чувства, зато, играя, просидели бок о бок сотни, а то и тысячи часов. А поскольку понятия «ненавязчивое хобби» для Джулиана не существовало, его интерес к видеоиграм не сводился к тому, чтобы только играть. Он превратился в заядлого коллекционера антикварных игр – собрал все консоли