За столом, заваленным бумагами, сидел немолодой гауптман с усталым, осунувшимся лицом. Он поднял на нас глаза, в которых читалась тоска.

— Чем могу помочь, господа?

— Я оберст Карл фон Штайнер, — представился Игнат, слегка кивнув. — Это мой адъютант, оберлейтенант Трумп. Мы проводим инспекцию тыловых служб. Хотели бы уточнить общую оперативную обстановку, чтобы скорректировать наш план работы. Будем благодарны за любую информацию.

Гауптман тяжело вздохнул, отложив карандаш.

— Обстановка, господин оберст, сложная. Группировка только завершает сосредоточение. Части прибыли из–под Киева, проделав многокилометровый марш. Люди устали, техника требует ремонта и запчастей.

— А с боеприпасами какие проблемы? — вклинился я, стараясь говорить как можно более безразличным, канцелярским тоном. — Наше управление получило тревожные сигналы о срывах поставок.

Лицо гауптмана исказила гримаса досады.

— С боеприпасами катастрофа, оберлейтенант. Мы должны были получить все необходимое на крупном артскладе у разъезда номер сорок семь. Но русские… — он с силой сжал кулак, — сутки назад его уничтожили. Каким образом — до сих пор непонятно. Мы потеряли всё — на месте подземного склада огромная воронка. Теперь рассчитываем только на то, что удастся экстренно привезти из глубокого тыла.

В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошел молодой лейтенант.

— Господа офицеры, генерал фон Функ просит вас к себе.

Оперативный дежурный кивнул нам.

— Кажется, командующий группировкой желает видеть вас лично.

Лейтенант провел нас по всему зданию в просторный кабинет, который, судя по всему, когда–то служил директору сельхозучилища. Только теперь на стене висел портрет не Сталина, а Гитлера. Здесь, к моему удивлению, приятно пахло дорогим табаком и одеколоном. За большим столом сидел высокий, сухощавый мужчина лет пятидесяти, с жестким, аскетичным лицом и внимательными, умными глазами — генерал–майор Ганс фон Функ. Он не встал, когда мы вошли, лишь указал рукой на стулья.

— Мне доложили о появлении инспекторов, — произнес он, рассматривая нас, словно экзотических зверей. — Оберст фон Штайнер и оберлейтенант Трумп. Рад, что Берлин наконец–то обратил внимание на наши проблемы. Присаживайтесь.

Мы сели. Я старался дышать ровно, и держать на лице маску вежливости и почтительности. Хотя во мне снова закипела ненависть — солдаты этого урода в июне раздавили гусеницами танков две сотни раненых советских детей.

— Вы уже ознакомились с общей ситуацией на нашем участке? — начал фон Функ, доставая из палисандрового ящичка сигару.

— В общих чертах, герр генерал, — ответил Игнат. — Мы только что беседовали с вашим дежурным, но ничего конкретного он не сказал.

— Тогда вы понимаете, в каком положении мы оказались, — генерал с силой стукнул кулаком по столу, отчего подпрыгнула массивная пепельница. — Нас бросили сюда, сняв с решающего киевского направления! Бросили без пополнения личным составом и техникой, с минимальным запасом горючего, снарядов и патронов! Я получил приказ ликвидировать какой–то мифический русский десант в своем тылу. И чем мне это делать? Пустыми руками? Мои танкисты — лучшие в Вермахте! Но они не могут воевать без горючего и снарядов!

Он говорил с горячностью, в его голосе звучали искренние гнев и отчаяние. Я слушал и мысленно ликовал.

— А где генерал Катнер? — вежливо осведомился Пасько. — Его дивизия давно находится на этом участке. И он старше вас по званию, разве не он должен был возглавить группировку?

Фон Функ мрачно хмыкнул.

— Старина Роланд? Очередное звание он получил всего три дня назад, а сейчас валяется в госпитале. Вчера его колонну на марше атаковали русские бомбардировщики. «Сушки», как их называют русские. Генерал получил тяжелое ранение, осколок в легкое. Его эвакуировали в тыл. Так что командование всем этим блядским цирком легло на мои плечи. Двадцатая моторизованная Ланга тоже понесла потери в боях под Киевом и сюда попала с половиной штатной численности.

Он тяжело посмотрел на нас, и в его взгляде внезапно появилась тень подозрения.

— А вы, господа, что именно собираетесь инспектировать? У нас тут нет аэродромов — русские раздавили все наши самолеты танками прямо на земле.

— Наша задача, господин генерал, — оценить общую логистику и возможности тылового обеспечения. Взрыв артсклада — это серьезный провал в охране важных объектов! — спокойным голосом ответил Игнат Михайлович. — Мы должны понять, насколько уязвимы наши коммуникации и можно ли в этих условиях планировать крупные операции. Ваши трудности с боеприпасами лишь подтверждают актуальность нашей миссии.

Его тон был безупречен — сухой, официальный, лишенный какой–либо эмоциональной окраски. Фон Функ изучающе посмотрел на него, потом на меня, и, кажется, немного успокоился.

— Что ж, инспектируйте, — он махнул рукой с зажатой в ней сигарой, словно отмахиваясь от назойливых мух. — Только от вас сейчас мало толку. Мне нужны не отчеты, а снаряды, горючее и запасные части. Без этого моя группировка — не кулак, а растопыренные пальцы, которые русские могут ломать по одному.

Фон Функ, нервно сломав несколько спичек, раскурил сигару и сделал несколько торопливых глубоких затяжек, словно курил не дорогое ручное изделие кубинских мастериц, а дешевую самокрутку. Наконец, немного успокоившись, генерал, не вставая, сказал:

— Простите, что сорвался, господа. Я больше вас не задерживаю. Полковник, жду вас в восемь вечера на совещании в штабе. Думаю, что ваше присутствие будет полезным.

Мы встали, попрощались без слов, просто кивком и вышли из кабинета. В гостиницу возвращались в задумчивости, переваривая полученную бесценную информацию. Получалось, что «тигр–людоед», которого мы боялись, оказался слабым и больным. Немцы были измотаны, не укомплектованы, деморализованы и испытывали острый дефицит всего необходимого. Их ударная мощь была ограниченной. Хотя это не означало, что враг перестал быть опасным.

Возвращение в наш «гостиничный номер» после прогулки по Лозовой было похоже на возвращение в убежище. Пусть и временное, но единственное относительно безопасное место в логове врага. Из соседней комнаты доносились пьяные голоса, дружно выводящие песню «Хорст Вессель». Игнат Михайлович поморщился, но ничего не сказал.

Виктора Артамонова мы застали стоящим у стены. Он охнул от неожиданности, машинально принял строевую стойку, и побледнел, но, узнав нас, горячо зашептал по–русски, забыв о конспирации:

— Товарищи, тут такое происходит!

— Спокойно, Витя, — тихо ответил я на родном языке, тщательно закрывая за нами дверь. — Что случилось?

— Слышал… я слышал разговор из соседней комнаты, — он кивнул на стену. — Там офицеры–танкисты. Три человека. Они очень громко говорили…

Игнат Михайлович молча снял фуражку, положил ее на тумбочку и устало провел ладонью по лицу, но его взгляд был собранным и цепким.

— И о чем же они там спьяну трепались, сынок?

— О скверном состоянии материальной части, — Виктор нервно облизал пересохшие губы. — Один, с хриплым басом, кричал, что из восьми его «Панцеров» на ходу только пять. Остальные — или движок перегревается, или трансмиссия сыпется, а запасных частей нет. Другой, помоложе, орал, что у танков его взвода полностью «убитые» пушки. А потом они ругали какого–то генерала Функа, который требует от них невозможного. Говорили, что горючего осталось на ползаправки, не больше, а снарядов на две минуты боя.

Я перевел взгляд на Игната. Старик кивнул с довольным видом. Эта информация «снизу» подтверждала слова генерала фон Функа и была бесценной. Похоже, что немецкая группировка балансировала на грани коллапса.

— Молодец, Витя, — похвалил я бойца. — Запомнил все детали?

— Так точно. Старался не упустить ни слова.

В этот момент дал о себе знать мой организм — мочевой пузырь настойчиво потребовал опорожнения.

— Мне нужно выйти по нужде, — буркнул я. — Где здесь может размещаться туалет?

— Дежурный говорил, что «удобства» во дворе, — ответил Артамонов. — Сказал, деревянный сарайчик, не промахнешься.

— Прекрасно, — я поморщился. — Настоящий курорт.

Пройдя по коридору, я вышел через черный ход на задний двор бывшего общежития техникума. Его территория представляла собой стиснутую деревянными заборами земляную площадку, утоптанную до твердости асфальта. Большая часть пространства была завалена сломанной мебелью, пустыми ящиками и битым кирпичом. В дальнем углу, под сенью двух полузасохших акаций, стоял тот самый деревянный сарайчик, классический «туалет типа сортир» на три «очка». На входной двери трогательно красовалось отверстие в форме сердечка.

Двор освещался одним–единственным керосиновым фонарем, висящим на козырьке у заднего входа в здание. Он отбрасывал желтоватый, неровный круг света, диаметром всего метра в три, за пределами которого царила непроглядная, бархатная тьма. Сунувшись было в сортир, я «глотнул» мерзкого зловония и пулей выскочил обратно, жадно вдыхая свежий воздух. Пришлось, сберегая здоровье, пописать рядом. Как только я сделал свои дела, и с облегчением развернулся к входу в «гостиницу», мне навстречу вышел немецкий офицер. Его лицо в полумраке показалось знакомым. Через пару секунд я его вспомнил и похолодел.